•  

ЭГАЛИТАРИЗМ И СТРАТИФИКАЦИЯ В ОБЩИНАХ КОРЕННЫХ СЕВЕРЯН

ЭГАЛИТАРИЗМ И СТРАТИФИКАЦИЯ В ОБЩИНАХ КОРЕННЫХ СЕВЕРЯН

М.А. Козлова*, А.И. Козлов**, А.Б. Шилов***

Начавшееся в 1990-х гг. интенсивное экономическое и социальное расслоение населения Российской Федерации в первом десятилетии нового века стало одним из предметов серьезно- го социологического анализа [Голенкова, 2003; Максимова, 2005]. Определенная стратифика- ция общества существовала и в СССР, но она была сравнительно слабо выражена. Формиро- вание все более резко различающихся социальных слоев (страт) — одна из характерных черт современной России. На Севере эти процессы имеют свою специфику. Наиболее заметный момент заключается в том, что здесь принадлежность к тому или иному социально-экономи- ческому слою зачастую связана с этничностью. Высокие уровни доходов и пребывание на руко- водящих постах в северных регионах — привилегия прежде всего пришлого, а не коренного (аборигенного) населения, что само по себе чревато конфликтами.

Есть еще один аспект, на который исследователи пока обращают мало внимания: страти- фикация и по экономическому, и по социальному признаку набирает темпы и в самих абориген- ных обществах [Бурыкин, 2000; Бурыкин, Шарина, 2001; Харамзин, Хайруллина, 2002]. «Верх- ние» страты формирует местная национальная элита, более или менее успешно встраиваю- щаяся в политические и административные структуры и получающая доступ к финансовым по- токам. «Нижние» слои объединяют подавляющую часть коренного населения, колеблющегося между бедностью и нищетой и не сумевшего в достаточной мере адаптироваться к современ- ным условиям. Но и эти страты оказываются весьма неоднородными и в социальном, и в эко- номическом плане.

Расслоение аборигенных общин — во многом следствие общих модернизационных изме- нений. Дело в том, что традиционный уклад жизни коренных северян во многом основан на со- циальной и возрастной эгалитарности — относительном равенстве представителей различных групп общества. В современной психологии такие отношения, базирующиеся на ценностях до- верия, уважения, толерантности и равенства, классифицируются как «горизонтальные». Они противопоставляются «вертикально-ориентированным» отношениям и обществам, основанным на борьбе за статус, состязательности и вместе с тем — подчинении, жертвенности, лояльно- сти [Deci, Ryan, 1985; Ryan, Deci, 2001]. Социальная эгалитарность традиционных северных обществ была обусловлена невозможностью накопления (точнее — удержания) одной семьей (родом) значительных материальных ресурсов, отчасти просто в силу условий среды обитания. Свидетельств этому зафиксировано множество; чтобы не вдаваться в детали, отошлем читате- ля к одной из обобщающих работ [Крупник, 1989]. В несколько упрощенном виде можно сказать, что оленеводы постоянно переходили от «богатства» к «бедности»: владельцы крупных стад периодически «разорялись» в результате падежей животных от эпизоотий, бескормицы, тяже- лых погодных условий, а малоимущие оленеводы в результате мало предсказуемого стечения обстоятельств могли увеличивать поголовье своих стад. Морской зверобойный промысел, обеспечивавший в отдельные годы возможность накопления значительного прибавочного про- дукта, также не был гарантией регулярного поступления ресурсов из-за изменений численности и путей миграции морских млекопитающих, неблагоприятной ледовой обстановки и т.п. [Круп- ник, 1989, 2000].

Конечно, социальный уклад аборигенных групп предполагал определенные, часто весьма сложные, иерархические взаимоотношения между их членами (наиболее ярким подтверждени- ем может служить наличие, пусть в зачаточном состоянии, института рабства у некоторых се- верных народов). Однако эта иерархия оставалась значительно менее «жесткой», чем в совре- менных им обществах России — от Великого княжества Московского до СССР. В результате как сборщики ясака в период «покорения Сибири» XVI–XVII вв. не всегда могли идентифицировать «инородческих князцев» и «лучших людей», так и представители рабоче-крестьянских инспек- ций в ходе коллективизации 1930-х гг. испытывали сложности при выполнении разнарядок «по выявлению и ликвидации кулаков» в том или ином стойбище (см.: [Слёзкин, 2008]).

Естественно, что по мере включения северян в царскую, имперскую, а затем советскую ад- министративную и экономическую системы структура их обществ менялась, а внутригрупповая иерархия становилась все более выраженной. Так, развитие товарного оленеводства (несо- мненными лидерами которого были коми-ижемцы) вело не только к обострению противоречий на межэтническом уровне (тяжбы коми с саамами, в ряде случаев напряженные отношения с ненцами), но и к имущественному расслоению внутри общин.

Принципиальные перемены, в первую очередь социальные, начались в 1920-х гг., и наибо- лее активно проявились в 1930-х. Связаны они были с принятым курсом на «коренизацию» [Оширов, 1930]: создание национальных пролетарских кадров, «на которые Советская власть могла бы полностью и безоговорочно положиться в своей грандиозной работе по построению социализма» [Тахо-Годи, 1930]. Ход, формы и методы кампании «коренизации» рассмотрены в работе Ю. Слёзкина [2008]. Суть этого процесса заключалась в подготовке преданной группы будущих руководителей; в контексте нашей темы это означает, что формирование националь- ных элит, т.е. высших социальных страт, стало государственной задачей. Для ее реализации было сформировано специальное учреждение: открытый в 1925 г. Северный рабфак Ленин- градского университета после преобразования в 1930 г. в Институт народов Севера, помимо педагогического, получил также отделения партийного, советского и колхозного строительства, снабжения и промышленности.

Поскольку за дело взялось тоталитарное государство, «великий перелом» социальной сис- темы северных сообществ стал неизбежным. Вопрос касался только времени — как скоро уда- стся изменить «отсталый» уклад жизни северян и привести его в соответствие с требованиями социалистического государства. Но если для народов Средней Азии, например, формирование национальных элит означало по большому счету лишь адаптацию прежних социальных систем к «новым правилам игры», то для северных аборигенов оно стало принципиальным новшест- вом. На низшем (индивидуальном, родовом) уровне традиционная система отношений северян была лабильной и гибкой, ориентированной на поддержание баланса не только между людьми, но и между человеком и средой обитания. При изменении природных условий богатый и влия- тельный род мог обеднеть, и его место относительно бесконфликтно занимал другой, причем овладение «управленческой деятельностью» не требовало специального обучения: обычаи были известны всем. Государственные структуры подобной «текучести кадров» допустить не могли, в том числе и потому, что на обучение элиты, ее профессиональную и идеологическую подготовку тратились значительные средства. Следовательно, северяне, оказавшиеся (часто — довольно слу- чайно) в верхних социальных слоях своих этнических обществ, должны были оставаться «элитой» на протяжении всего периода своей трудовой активности, а по сути — пожизненно.

Новый принцип «постоянства социальной стратификации» в условиях Советского государ- ства усваивался в первую очередь представителями национальных элит и гораздо слабее — «тундровиками»: оленеводами, охотниками, рыболовами. Они более или менее успешно пыта- лись адаптировать к новым условиям традиционные формы ведения хозяйства и отношений. Еще в конце 1950-х гг., когда сплошная коллективизация в северных регионах СССР уже за- вершилась и частные пастбищные угодья и стада оленей формально перешли в колхозную собственность, бывшие владельцы продолжали их выпасать и считать своими [Задорин, 2008]. Подобная ситуация складывалась и у охотников-рыболовов западно-сибирского Севера: ханты и манси, сведенные в колхозные рыболовецкие бригады и артели, зачастую оставались на тра- диционных родовых местах вылова — «рыболовецких песках» [Шевелев, 1987]. Стратификация советского общества была сравнительно слабо выраженной и в экономическом плане: разрыв между «обеспеченными» и «малообеспеченными» был сравнительно невелик, а «богатых», по сути, не существовало. Поэтому для пастухов, охотников и рыболовов более ощутимой становилась разница между ними, «тундровиками», и «поселковыми» — северянами, «переведен- ными на оседлость», живущими и работающими в населенных пунктах.

Но уже в советский период специфические социальные страты стали формироваться и у жителей поселков. Одну из них составили представители «современных» профессий (медики, работники школ и предприятий связи, сельская администрация), другую — многочисленные люмпенизированные аборигены (в советское время практически все «числившиеся» на какой- либо службе, но по сути полубезработные), теснее связанные с тундровиками и живущие от- части за счет эксплуатации природных ресурсов.

В постсоветской России это расслоение стало нарастать, что подтверждают, в частности, результаты наших исследований конца 1990-х — начала 2000-х гг. Поскольку настоящая статья носит обзорный характер, мы не приводим детального описания примененных методик: это сделано в опубликованных ранее работах [Козлова, 2004; Kozlov et al., 2003, 2007]. Укажем лишь, что объектом исследования стали группы хантов и манси, проживающих в национальных поселках Устрем, Теги, Пугоры, Шайтанка и Ванзетур Березовского района Ханты-Мансийского АО. Общий объем выборки — 331 чел., из них на вопросы о денежных доходах ответили 146 (предложенная анкета включала разделы социологической, психологической и экономической направленности).

Как показало проведенное исследование, доходы вовлеченных в «традиционные» и «со- временные» («модернизированные») виды деятельности северян практически не различались, но оценка своего «места в обществе» и «качества жизни» была разной. По данным на 1999 г., в фокусной группе хантов и манси среднемесячный денежный доход представителей «модерни- зированной» группы составлял 790 руб., тогда как в «традиционной» группе — 535 руб. Разница в 255 руб. не могла оказать существенного влияния на экономику семьи, ориентирующейся на «монетарный» тип отношений, из-за высоких цен на покупные продукты и товары первой необ- ходимости (одежду, снаряжение для охоты и рыбалки, бензин и т.п.). Например, 1 кг хлеба, наиболее востребованного покупного продукта, стоил в то время в обследованных поселках около 8 руб. Соответственно не выявлялось заметных различий в удовлетворенности уровнем доходов между представителями «модернизированной» и «традиционной» групп коренного населения. В обеих группах примерно треть респондентов оставалась не удовлетворенной своими доходами и около 2/3 считали их средними, «как у других». Но при этом самооценка удовлетворенности имущественным положением у представителей «современных» и «тради- ционных» видов деятельности различалась. Таковое считали достаточным около 40 % респон- дентов из представителей администрации, медиков, учителей и работников торговли (они пола- гали, что имеющегося у них имущества «умеренно достаточно» или «вполне достаточно») и всего 27 % опрошенных членов семей охотников и рыбаков.

Маловероятно, чтобы чуть более высокие денежные доходы представителей «модернизи- рованной» группы позволяли им заметно улучшать свое имущественное положение. Все об- следованные нами представители коренного населения ХМАО оказались за официально уста- новленной чертой бедности. По-видимому, у живущих в поселках представителей «модернизи- рованной» и «традиционной» групп северян различия в самооценке достаточности имеющегося имущества определяются не только разницей в денежных доходах.

Тот факт, что влияние дохода на «субъективное благополучие» незначительно, достаточно известен [Kahneman et al., 2006]. Важен не сам доход, а его изменение (например, значитель- ный эффект оказывает такое событие, как выигрыш в лотерею). По-видимому, и для коренных северян, чей доход на протяжении длительного времени остается стабильно низким, его роль в определении «субъективного благополучия» невелика и не является определяющей. Но сель- ская администрация, учителя, медики и работники торговли больше вовлечены в систему от- ношений «современного» типа и не столь напряженно чувствуют себя в изменившемся мире. В результате при таких же денежных доходах, как у охотников и рыболовов, они гораздо успеш- нее в имущественном обеспечении своих семей, что смягчает чувство дискомфорта. В эконо- мике и социологии этот феномен обозначается как «иллюзия фокусирования» при оценке субъ- ективного благополучия [Schkade, Kahnemann, 1998]. При оценке своего состояния человек «фокусируется» на одном из факторов и придает ему большее значение, чем тот имеет на са- мом деле. Вероятно, вовлеченность в административные структуры или обладание «современ- ными» профессиями сами по себе поднимают самоощущение человека.

«Фокусирование» влияет на оценку субъективного благополучия особенно сильно в тех си- туациях, когда индивид сравнивает себя с живущими рядом членами общества..

Полный текст