•  

http://ipdn.ru/_private/a3/1-mog.pdf

ПРЕДМЕТЫ БРОНЗОВОГО ЛИТЬЯ С ГОРОДИЩА СТАРЫЙ ПОГОСТ

В. А. Могильников

Бронзовые зоо- и антропоморфные изображения, представляющие большой интерес для рекон- струкции идеологических представлений и развития мировоззрения древнего населения, сравни- тельно редко встречаются на археологических памятниках Западной Сибири, в связи с чем каждая новая находка привлекает внимание исследователей. В данном аспекте интересна серия медных литых личин и, очевидно, синхронных, сопутствующих им медных также литых предметов украше- ния, конской сбруи и туалета (?) (рис. 1, 2), обнаруженных в 1986 г. при раскопках городища Старый Погост, расположенного близ одноименной деревни Вагайского района Тюменской области, на ос- танце террасы, возвышающемся на 12 м в пойме левого берега Иртыша (рис. 3). Участок поймы, прилежащий к останцу с запада, заболочен; в прошлом, во время заселения городища, здесь, веро- ятно, было озеро. С других сторон останец окружен заливным лугом. В 0,5 км к северу от останца проходит протока, соединяющая старицу Иртыша, оз. Архиерейское, с Иртышом. Название озера связано с тем, что в ХVII–ХVIII вв. оно принадлежало Тобольскому архиерейскому дому, а затем Абалакскому монастырю, расположенному почти напротив, на правом берегу Иртыша.

Рис. 1. Городище Старый Погост. Личины и неудавшиеся отливки, бронза.

Склоны останца довольно крутые, задернованы и поросли лиственным лесом и кустарником, кроме стрелки и части восточного склона, свободных от древесной растительности. Благодаря хо- рошей задернованности и частичной облесенности памятник естественным путем нигде не разру- шается.

In the article, the author outlines the complexes discovered under diggings of the fortified settlement Stary Pogost executed by the author in 1986. Particular attention was given to analysis of bronze masks (VII-VI-Vcc. B. C.) which are culturally associated with the population of the Lower Ob-Irtyish basin and the forest Trans-Urals, with the cultures of the late-Lozvinsky and Vagilsky types. Generally, the masks are original, cast in one-sided moulds made of clay. Availability of poor castings, in all probability, indicates to casting made at the site where, perhaps, there was a cultic place which might have been deserted before the population of the Sargatka culture emerged on the outlier. Pre- sumably, certain fragments of ceramics ornamented by rolling and drawn geometrical designs close to the ornament of the late-Lozvinsky and Vagilsky pottery, originated in casting.

Городище занимает южную подтреугольную часть останца площадью около 1300 кв. м. Площад- ка городища довольно ровная, слегка наклонена к югу и востоку, задернована и поросла высокой травой. С северной стороны она защищена двумя валами и двумя рвами. Высота первого, внешнего вала с напольной стороны 0,77 м, высота второго вала от дна рва — 1,55 м. Со стороны площадки имеется еще один, нечетко выраженный, третий вал или возвышение высотой до 0,2 м, образован- ное выкидом из рва в сторону площадки городища. Вдоль этого вала, на площадке городища, про- слеживается несколько нечетких овальных западин диаметром 4–6?2–4 м, глубиной до 0,7 м, пред- ставляющих, возможно, следы древних сооружений. На мысу имеется поздняя западина размером 7?4 м с отходящей от нее на запад траншеей длиной около 5 м, представляющая остатки кладоиска- тельских раскопок, производившихся жителями д. Старый Погост в предвоенные годы.

Рис. 2. Городище Старый Погост.
1–4 — детали конского снаряжения; 5, 6, 8, 9, 11, 12 — бляхи, зеркала; 7 — головка лебедя или гуся, обломок браслета (?); 10 — обломок псалия;
13 — булавка. 1–9, 11–13 — бронза, медь; 10 — кость.

Примечательное местоположение — высокий останец среди широкой поймы с заливными лу- гами, протоками и озерами, удобными для различных видов хозяйственных занятий: рыболовства, охоты на водоплавающую дичь, скотоводства,— привлекало сюда население с различными куль- турно-хозяйственными типами и с многоотраслевым хозяйством в разные исторические периоды, на что указывает встреченный на городище материал, по которому готовится отдельная публика- ция. Здесь же только перечислим этапы обитания на останце. Наиболее древний комплекс нахо- док с памятника представлен серией ножевидных пластин из кремнистого сланца периода поздне- го мезолита или раннего бескерамического неолита. Затем на останце возникло сначала неукреп- ленное поселение саргатской культуры. Культурный слой с находками саргатской керамики выяв- лен под валами и распространялся за пределы укрепленной площадки городища, но не доходил до северо-западной оконечности останца, где культурный слой не выявлен. Bо время существова- ния на останце поселения саргатской культуры, очевидно, для обороны от кулайцев были соору- жены укрепления, от которых сохранились внутренний вал и ров, впоследствии подсыпавшиеся. Затем саргатцев сменило кулайское население с керамикой раннего саровского типа II–I вв. до н. э. — I в. н. э. Судя по небольшой репрезентативности саргатского и саровского материала, пребы- вание capгатцев и саровцев было здесь сравнительно непродолжительным, а их коллективы не- многочисленными. По отношению к саргатскому населению на это может указывать отсутствие в окрестностях д. Старый Погост саргатских курганов, которые часто сопутствуют саргатским посе- лениям. При этом в рамках указанного отрезка времени взаимные контакты саргатцев и саровцев были, по-видимому, непродолжительными, поскольку следы взаимовлияния на керамике того и другого типов не обнаружены. На городище встречено также небольшое количество фрагментов посуды богочановского типа, которая скорее всего одновременна саргатской и отражает взаимо- действие и взаимососуществование саргатцев и богочановцев. Кроме того, обнаружены фрагмен- ты типичного гороховского сосуда с примесью талька и орнаментом из резных треугольных фесто- нов на плечиках. Последнее также отражает контакты саргатцев и гороховцев в этом регионе, про-

исходившие, судя по датировке гороховской культуры V–IV — II–I вв. до н. э. [Могильников, 1992, с. 285], не позже II–I, а скорее даже III–II вв. до н. э. и сопровождавшиеся незначительным присутст- вием гороховцев.

Основная масса керамики с памятника — кашинского типа. Кашинское поселение существова- ло на останце, по-видимому, во II–III —V вв. При этом отдельные фрагменты кашинских сосудов имеют в орнаментальной композиции ряды узоров типа «уточки» и волны, что присуще кулайской посуде саровского этапа и указывает на контакты саровского и кашинского населения. С середины I тыс., в эпоху потчевашской культуры, городище длительное время было необитаемо. Культурного слоя с керамикой потчевашской и усть-ишимской культур не обнаружено, но к X–XII вв. относятся открытые у западного края площадки пять грунтовых погребений, принадлежащих, судя по кера- мике, к кинтусовскому этапу нижнеобской культуры [Могильников, 1988], небольшой материал ко- торых остается пока неопубликованным. Заключительный период обитания на останце относится к ХIII–ХIV — ХII вв. и связан с существованием государства Сибирского Юрта. На это указывают найденные здесь железные изделия данного периода: ножи, скобы, кресала, замок, немногочис- ленные фрагменты грубой лепной татарской керамики, обломок поливного кашинного сосуда, вен- чик гончарного русского сосуда [Могильников, 1991, с. 86, рис. 4, 12].

Рис. 3. План городища Старый Погост.

С вышеперечисленными комплексами не соотносится описываемый далее комплекс личин и связываемых с ними бронзовых предметов: гарнитуры конского снаряжения, пронизок, зеркал, укра- шений и деталей одежды (см. рис. 1, 2), фиксирующих, вероятно, существование на останце культо- вого места начала эпохи железа, около конца VII — VI–V вв. до н. э., предшествовавшего появлению здесь поселения саргатской культуры и никак не связанного с ним в культурном и хронологическом отношении. К тому же упомянутый объект занимал на площади поселения определенное, довольно ограниченное место, в связи с чем следует остановиться на размерах вскрытой площади городища и размещении на ней интересующих нас данных металлических изделий (рис. 3, 4).

Рис. 4. План раскопа городища
Старый Погост и расположение вещей VII–V вв. до н. э.

1 — личины; 2 — зеркала; 3 — подударная бляшка; 4 — бляшка с петлей на ножке; 5 — головка лебедя; 6 — костяной псалий; 7 — пронизка; 8 — ворворка-столбик; 9 — булавка.

В пределах укрепленной площадки городища раскопом исследована площадь 428 кв. м, и, кроме того, от северного края раскопа проложена траншея шириной 2 м, длиной 30 м для изучения стратиграфии валов, так что общая площадь раскопа составила 488 кв. м. Раскоп был разбит на квадраты 2?2 м, пронумерованные по системе координат арабскими цифрами с севера на юг и бу- квами русского алфавита с запада на восток (см. рис. 4). Поскольку пять северных квадратов траншеи оказались за пределами намеченной ранее сетки, они были пронумерованы римскими цифрами I–V в порядке возрастания с севера на юг. За нулевую точку взят северо-восточный угол квадрата М/11, имевший в раскопе наибольшую высоту (кроме валов); от него измерялись глубины встреченных в раскопе объектов и находок.

На бровках и стенках раскопа стратиграфия следующая: 1) дерн — 10–15 см, находок в нем почти не было; 2) темно-серый легкосуглинистый культурный слой толщиной 0,1–0,25 м, обычно шел под дерном и в нижней своей части постепенно переходил в следующий серо-коричневый культурный слой. В этих слоях преобладала посуда кашинского типа, хотя представлена и керами- ка всех других перечисленных типов. При этом кашинская керамика наименее фрагментирована, что указывает на ее более позднюю хронологию. Фрагменты позднесредневековой керамики во-

обще единичны; 3) серо-коричневый культурный слой толщиной до 0,6 м. В нем сделано большин- ство находок вещевого материала, главным образом фрагментов керамики, среди которых также преобладали кашинские. Отсюда же происходит саргатская и кулайская керамика, а также — позднесредневековый материал, в случае если данный слой прорезан более поздней ямой татар- ского времени; 4) углисто-золистые прослойки толщиной до 10–15 см, связаны в основном с остат- ками очагов. С остатками очагов связаны также крупные линзы золистых включений с прокален- ным суглинком с включениями угольков и золы. В отдельных случаях они имеют толщину 0,3–0,38 м; 6) суглинистые прослойки толщиной до 0,35 м, представляющие выкиды из ям и углубленных кот- лованов жилищ; 7) темный, почти черный грунт заполнения ям татарского времени, в которых встре- чены отдельные вещи из железа: пробой, фрагменты скоб, рыболовный крючок, фрагмент стенки сосуда с зеленоватой поливой; 8) материк — светло-коричневый суглинок.

Общая мощность культурного слоя на площади раскопа неодинакова. На большей части раско- па он имел толщину 0,5–0,7 м. При этом четкого стратиграфического расчленения материала не прослеживалось, что объясняется перекопами различных эпох и медленностью нарастания слоя. Ближе к стрелке мыса и на его юго-западной стороне культурный слой становился тоньше, имея толщину около 0,4–0,5 м, что, отчасти, объясняется естественным сползанием его на склоны мыса. Наибольшая мощность культурного слоя, до 1,8 м, прослежена в северной части раскопа на участке И–О/11–13, где параллельно валу шло углубление, условно интерпретируемое как жилище 2. Уве- ренно рассматривать его как жилище невозможно ввиду необычной вытянутой формы этого соору- жения, которое могло быть связано также с устройством фортификации и насыпкой вала.

Описываемая серия личин, блях и пронизок (см. рис. 1, 2) обнаружена преимущественно в се- верной части городища, на участках, примыкающих к валу, И–О/10–13, а также приурочена к линии участков М/11–18 (рис. 4). Предметы лежали разрозненно, преимущественно на уровнях III–VII штыков, главным образом на глубине 40–80 см от современной поверхности. Они находились, по- видимому, в переотложенном положении, возможно, оказавшись в местах залегания после разру- шения святилища или после того, как оно было заброшено. Всего найдено 13 личин, две из кото- рых частично обломаны или повреждены при отливке (см. рис. 1, 10, 13), 7 неудавшихся отливок личин (см. рис. 1, 15–21). Наличие последних свидетельствует, что отливка производилась, оче- видно, непосредственно на месте данного памятника, но укреплений тогда еще не было, поскольку на участке H/10 личина и бляха на ножке (см. рис. 1, 10; 2, 2) встречены под насыпью вала.

Личины отлиты грубо в глиняных односторонних формах, оттиснутых, по-видимому, по моде- ли. Сверху форма накрывалась плоской плиткой или плоской глиняной створкой и металл зали- вался в отверстие снизу личины. На это указывают сохранившиеся у некоторых блях не отрублен- ные литники (см. рис. 1, 3, 11, 21), а также — необработанные литейные швы, образовавшиеся при затеке металла между створками форм. Почти все личины имеют сверху округлое ушко для под- вешивания, которое не всегда получалось в отливке, т. е. они использовались как подвески, воз- можно, к костюму или предмету культового назначения. Только у одной подвески было намечено второе ушко снизу (см. рис. 1, 5), предназначавшееся, очевидно, для ее пришивания. В целом все личины отлиты довольно грубо и схематичны. Глаза, нос и рот моделированы рельефными вали- ками. При этом нос изображен у семи, около половины удавшихся в отливке, личин. Все личины, несмотря на сходство в технике грубой односторонней отливки, индивидуальны. Каждое изобра- жение отлито в односторонней форме, которая была, очевидно, одноразового использования. Схематизм изображений не позволяет уверенно говорить об антрополологических чертах описы- ваемых личин. Однако подчеркнуто широкое, округлое лицо, раскосый разрез глаз у ряда личин и слабое выступание носа указывают на присутствие мон-голоидных черт. Выделяется одна личина подквадратных очертаний с абрисом рта, носа и глаз в виде антропоморфной фигуры (см. рис. 1, 3). Подчеркнуто прямая линия глазниц у другой личины свидетельствует, возможно, об изображе- нии маски или шлема с наглазниками, что менее вероятно, а также усов (см. рис. 1, 2).

С данным комплексом медалевидных подвесок-личин связаны, очевидно, пять плоских округ- лых блях-зеркал с петелькой на обороте (см. рис. 2, 5, 8, 9, 11, 12) и плоская литая овальная бляха с основаниями лучей по периметру (см. рис. 2, 6). Они также отлиты в односторонних формах.

Хронологически к данному же комплексу, вероятно, можно отнести происходящие, очевидно, от узды две литые круглые бляшки в виде сегмента шара, одна из которых с ушком на ножке и ор- наментом в виде мелких полушаровидных точек, расположенных по окружности (см. рис. 2, 2), а другая с почти прямой перекладиной петли на обороте (см. рис. 2, 1). От вышеописанных личин и блях-зеркал их отличает более высокое качество отливки, указывающее скорее всего на их неме- стное происхождение. По качеству отливки и назначению с этими вещами связаны медные оваль- ная пронизка-обойма (см. рис. 2, 4) и ворворка-столбик от перекрещивающихся ремней (см. рис. 2, 3), которые широко распространены и хорошо известны в составе уздечных наборов раннескиф- ского времени VII–VI вв. до н. э. [Вишневская, 1973, табл. II, 3, 4; V, 1, 14; VII, 4 и др.; Кирюшин, Тишкин, 1997, рис. 40, 6; 51,1; 55, 4; 56, 5]. Более высокое качество литья отличает также круглый в сечении медный стержень (см. рис. 2, 13), происходящий скорее всего от посоховидной булавки, головка которой была отломана в древности; подобные булавки относятся к этому же времени

[Степи..., 1989, табл. 41, 7]. В VII–VI вв. до н. э. использовались также и упомянутые медные умбо- новидные уздечные бляшки в форме сегмента шара с петлей на ножке и перекладиной на обороте (см. рис. 2, 1, 2). Подобные бляшки представлены у саков Приаралья в комплексах Тагискена и Уйгарака [Вишневская, 1973, табл. V, 12, 15; VII, З; VIII, 3; Итина, Яблонский, 1997, рис. 6, 6; 27, 8; 75). Медные столбики-ворворки от перекрещивающихся ремней, пронизки-обоймы и округлые ум- боновидные бляхи с ушком или перемычкой на обороте имеют аналогии также в савроматских па- мятниках южного Приуралья VI–V вв. до н. э. [Смирнов, 1961, рис. 50, 5; 51, 3; 55, 4, 5]. Приведен- ные деталям конского снаряжения аналогии, по-видимому, и определяют наиболее вероятную да- ту описываемого комплекса металлических вещей в рамках VII–VI вв. до н. э. с возможным захо- дом в V в. до н. э. Другие предметы не противоречат этому, хотя датируются в более широких пре- делах. Бляхи-зеркала с центральной подтреугольной или полукруглой петелькой на обороте (см. рис. 2, 8, 9, 11, 12) подобны зеркалам из Томского могильника VIII–VII вв. до н. э. [Комарова, 1952, рис. 17, 4, 6, 17, 21; 21, 4, 15; 22, 1, 30; 25, 1–7, 30], с культового места Окунево V VII–V вв. до н. э. близ устья р. Тары в Омском Прииртышье [Матющенко, Полеводов, 1994, рис. 63, 1, 2, 6, 9], а так- же — бляхам из Степановского культового места VI–IV вв. до н. э. под Томском [Плетнева, 1977, рис. 30, 1–3, 5, 6]. Обломок костяного трехдырчатого псалия (см. рис. 2, 10) аналогичен псалию из поселения Ближние Елбаны I VII–VI вв. до н. э. [Грязнов, 1956, табл. XI, 10). Овальная бляха с ос- нованиями лучей по периметру (см. рис. 2, 6) ассоциируется, очевидно, с солярным культом, ори- гинальна и не имеет полных аналогий. Отдаленную параллель представляет круглая личина с лу- чами по периметру с р. Мал. Кети [Спицын, 1906, рис. 492]. Подобную связь с солярным культом имела, вероятно, бляха с антропоморфной фигурой, обрамленной окружностью с лучами, из На- паса в Нарымском Приобье [Чиндина, 1984, рис. 17, 7].

Особняком стоит медное литое изображение головки гуся или лебедя (см. рис. 2, 7). Головка исполнена реалистично, шея уплощена, подтреугольная в сечении для жесткости. О назначении ее судить трудно. Возможно, она крепилась к какому-либо деревянному предмету, изображавшему туловище птицы. Однако на исключено, что это обломок браслета, подобного браслетам с зоо- морфными головками первых веков н. э., и в таком случае он может быть соотнесен с кулайским или кашинским комплексом городища и не быть связанным с личинами.

Особого внимания заслуживают бронзовые личины, которые хронологически, как отмечено, скорее всего соответствуют вышеописанным предметам конского снаряжения VII–VI — V вв. до н. э. и входят в круг бронзового плоского зоо- и антропоморфного литья населения лесной полосы Западной Сибири VII–VI — IV–III вв. до н. э., обнаруживая наибольшее сходство, но не тождество с фигурками из Тарско-Тобольского Прииртышья, Нижнего Приобья и лесного Зауралья. Подобная такой, как у личин, передача абриса глаз, рта, носа и бровей рельефными валиками представлена у антропоморфных изображений и личин на фигурках плоского литья из Лозьвинского клада в За- уралье и на антропоморфной фигурке, найденной у г. Тары [Чернецов, 1953, табл. ХVI, ХVII, ХХIV, 9], у литого древовидного идола из кургана 15 Потчеваша под Тобольском [Мошинская, 1953, рис. 4], у части изображений антропоморфных фигур и личин из Степановской коллекции под Томском и в памятниках васюганского этапа кулайской культуры Среднего Приобья [Плетнева, 1977, рис. 31, 11, 13, 26; Чиндина, 1984, рис. 17, 3, 5, 6]. По грубости отливки известная близость усматрива- ется также в грубых литых зооморфных фигурках культового места усть-полуйской культуры Ву- грасян-Вад на Северной Сосьве [Старков, 1973].

Проводя данные параллели, следует отметить, что кулайские антропоморфные изображения и личины не имеют ушков для подвешивания, что говорит об ином способе их использования в обрядовых церемониях, а следовательно, и об иных идеологических представлениях. К тому же часть кулайских антропоморфных изображений и личин снабжена дополнительными деталями в виде орнамента из рельефной горизонтальной лесенки, зигзага, а также сочетается с зоо- и орни- томорфными фигурами [Чиндина, 1984, рис. 17, 3–5]. Антропоморфные фигуры и личины из Сте- пановской коллекции являются вариацией кулайских и также не имеют ушков для подвешивания, да и в целом для Степановской коллекции личины нехарактерны [Плетнева, 1977, рис. З1]. В дан- ном контексте можно утверждать, что личины со Старого Погоста не связаны с кулайским культур- ным комплексом, это подтверждается и вышеотмеченным стратиграфическим наблюдением, а именно расположением одной из личин и бляшки с ушком на ножке (см. рис. 1, 10; 2, 2) под валом, соотносимым скорее всего с саргатским периодом обитания городища, предшествовавшим кулай- скому. С саргатским комплексом данные личины также не связаны, поскольку такой стиль совер- шенно несвойственен саргатскому изобразительному искусству, что, в свою очередь, подтвержда- ет большую древность личин пo отношению к саргатскому комплексу городища Старый Погост и их хронологическую связь с выше рассмотренными предметами конского снаряжения VII–VI — V вв. до н. э. (см. рис. 2, 1–4, 10). В стилистическом и культурном отношении бронзовые личины со Ста- рого Погоста больше соотносятся о плоскостным бронзовым литьем Нижнего таежного Обь- Иртышья и лесного Зауралья, где культовые бронзовые фигурки также имели ушки для подвеши- вания, исполняя, очевидно, функции, подобные назначению личин. Ушко для подвешивания есть на антропоморфном изображении из Тарского Прииртышья [Чернецов, 1953, табл. ХХIV, 9). Под-

весками служили бронзовые литые бляхи-зеркала с выгравированными на них зоо- и антропо- морфными изображениями из собрания Ханты-Мансийского музея и из Истяцкого клада [Там же, табл. ХIII, 3, 4; ХIV, 1, 2, 4; XX; ХХII, 5, 7]. Это дает основание предполагать, что функционально они были близки бляхам-личинам с городища Старый Погост, хотя между ними существовал большой хронологический разрыв.

Рис. 5. Городище Старый Погост. Керамика, связываемая с бронзовыми личинами (?).

Подводя итог сказанному, наиболее вероятно связывать бронзовые личины и сопутствующие им бляхи-зеркала и предметы конского снаряжения VII–VI — V вв. до н. э. (см. рис. 1, 2) с сущест- вовавшим на останце в это время культовым местом лесного населения Нижнего Прииртышья, культурная принадлежность которого ввиду отсутствия достоверно связанной с этими вещами ке- рамики может определяться лишь приблизительно. Не исключено, что это могло быть позднелозь- винское или вагильское население, у которого при наличии сосудов с отогнутым венчиком пред- ставлена орнаментация типа прокатки или рисованных зубчатым штампом геометрических узоров [Викторова, 1970, с. 257–260, табл. 1, 9, 10, 15; Кокшаров, 1991, с. 98–99, рис. 2, 48]. Единичные фрагменты с подобной орнаментацией представлены на городище Старый Погост (рис. 5), но они не образуют отдельного выраженного керамического комплекса, констатируя, по-видимому, следы кратковременного пребывания, возможно связанного с совершением ритуалов, а также отливки медных фигур. С появлением на останце саргатского населения, а скорее всего, еще до этого дан- ное культовое место уже прекратило существование. Сооружений, которые могли быть связаны с данным культовым местом, при раскопках не обнаружено. Возможно, подобно недавно существо- вавшим у обских угров некоторым святилищам, тут могли стоять священное дерево или капище, около которого производились священнодействия с принесением в дар духам медных подвесок, личин, наряду с другими вещами, до настоящего времени не сохранившимися. Этому могло спо- собствовать примечательное местоположение останца.

ЛИТЕРАТУРА

Викторова В. Д. Этапы развития фигурно-штамповой орнаментации на сосудах памятников бассейна р. Тавды // Проблемы хронологии и культурной принадлежности археологических памятников Западной Сибири. Томск: Том. ун-т, 1970. С. 254–270.

Вишневская О. А. Культура сакских племен низовьев Сырдарьи в VII–V вв. до н. э. по материалам Уйга- рака. М.: Наука, 1973. 160 с.

Грязнов М. П. История древних племен Верхней Оби по раскопкам близ с. Большая Речка // МИА. 1956. No 48. 160 с.

Итина М. А., Яблонский Л. Т. Саки нижней Сырдарьи (по материалам могильника Южный Тагискен). М.: РОССПЭН, 1997. 187 с.

Кирюшин Ю. Ф., Тишкин А. А. Скифская эпоха Горного Алтая. Ч. 1: Культура населения в раннескифское время. Барнаул: Алт. ун-т, 1997. 231 с.

Кокшаров С. Ф. Хронология памятников бронзового века р. Конды // Вопросы археологии Урала. Екате- ринбург, 1991. C. 92–101.

Комарова М. Н. Томский могильник, памятник истории древних племен лесной полосы Западной Сибири // МИА. 1952. No 24. С. 7–50.

Матющенко В. И., Полеводов А. В. Комплекс археологических памятников на Татарском увале у дер. Оку- нево. Новосибирск: Наука, 1994. 221 с.

Могильников В. А. Работы Алтайской экспедиции // АО 1986 г. М.: Наука, 1988. С. 247–248.

Могильников В. А. Контакты населения лесной полосы Приуралья и Западной Сибири в конце I — начале II тысячелетия н. э. // Проблемы археологии Евразии. M., 1991. C. 57–105.

Могильников В. А. Гороховская культура // Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сар-матское время. М.: Наука, 1992. С. 283–291 (Археология СССР).

Мошинская В. И. Городище и курганы Потчеваш (К вопросу о потчевашской культуре) // МИА. 1953. No 35. С. 189–220.

Плетнева Л. М. Томское Приобье в конце III вв. до н. э. Томск: Том. ун-т, 1977. 105 с.

Смирнов К. Ф. Вооружение савроматов // МИА. 1961. No 101. 162 с.

Спицын А. А. Шаманские изображения Т. 8, вып. 1. СПб., 1906. С. 29–145.

//

VIII — ЗРАО.

Старков В. Ф. Новые находки плоского литья в Нижнем Приобье // Проблемы археологии Урала и Сиби- ри. М.: Наука, 1973. С. 208–219.

Степи Европейской части СССР в скифо-сар-матское время. М.: Наука, 1989. 464 с. (Архе-ология СССР).

Чернецов В. Н. Бронза усть-полуйского времени // МИА. 1953. No 35. С. 121–178.

Чиндина Л. А. Древняя история Среднего Приобья в эпоху железа. Кулайская культура. Томск: Том. ун-т, 1984. 254 с.

Москва, Институт археологии РАН

Рисунки