•  

К ЭТИМОЛОГИИ, СЕМАНТИКЕ И ИСТОРИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОГО ИМЕНИ г. ТЮМЕНИ

К ЭТИМОЛОГИИ, СЕМАНТИКЕ И ИСТОРИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОГО ИМЕНИ г. ТЮМЕНИ

Вначале отметим тот факт, что первый, как бы «верхний слой», открывающий «перспективу поиска исторических корней города в рамках еще более раннего периода» его истории в Тю- менском крае, был снят на примере Ханты-Мансийска авторами недавно изданной книги «Со времен князя Самара»1). Обзор основных письменных источников, содержащих исторические известия о населенных пунктах, существовавших в районе Ханты-Мансийска в ХVI–ХVII вв., подтверждает их мысль, что современная столица Югры «восходит своими корнями к остяцко- му поселению Тунг-пох-вош (Самар-вош)».

Этот вывод, по мнению самих авторов монографии, «в свою очередь, является важным ар- гументом в пользу научной состоятельности и продуктивности гипотезы преемственной связи некоторых современных городов Сибири с поселками аборигенного населения этого края». При этом они полагают, что «данная гипотеза может и должна быть проверена на материалах по истории других населенных пунктов, в первую очередь находящихся на территории Западно- Сибирского региона. И не исключено, что возраст какой-то части из них окажется несколько большим, по сравнению с тем, каким он представляется нам сейчас»2).

Хотя эта гипотеза и не нова — о преемственности такого рода и эволюции отдельных «ту- земных градов и городков» в русские поселения-города в Сибири прежде высказывались и дру- гие исследователи3), проработана она все же с Ханты-Мансийском. Нам, следовательно, пред- стоит апробировать ее в данном опыте с Тюменью. Конечно, в рамках одной статьи сделать это будет невозможно, поэтому ограничимся решением одной, по сути дела, но комплексной пробле- мы — попытаемся осмыслить и обоснованно разрешить вопрос об истории происхождения, эти- мологии и семантике древнего имени г. Тюмени, а также отдельных близлежащих географических объектов и населенных пунктов (в том числе ныне уже не существующих).

Как известно, наименование средневекового поселения, отчасти сохранившегося в историче- ской части современной Тюмени, в Сибирских летописях и различных восточных хрониках встре- чается в нескольких обозначениях: Чимги ~ Цимги-Тура или Чинги-Тура ~ Чингий ~ Чингидин ~ Чингиден град либо Жанги-Тура4), первая часть названия которых традиционно рассматривается языковедами как варианты одной лексемы — чин (чинг) / шин (шинг). Этот общетюркский термин означает «высокий обрыв». При этом он, как ни странно, тюркоязычным населением Сибири «по- стоянно забывается и даже претерпевает этимологические деформации»5).

Тем не менее характер положения топонимических объектов, имеющих в своих названиях основу чинг/шинг, свидетельствует, что в прошлом данный термин обозначал «высокий крутой обрыв» (это понятие до сих пор сохраняется в киргизском, узбекском и туркменском языках). В

143

Рассматриваются палеолингвистические тюркские и финно-угорская гипотезы происхождения ран- него названия г. Тюмени — Чимги/Чинги-Тура как не соответствующие фонетическим правилам языка сибирских татар и топонимическим реалиям. Средневековым наименованием Тюмени было Цымгэ-Тура, означающее «Дерновый город» или «Дерновая крепость». Сравнительный анализ этнографических и археологических данных о типах жилищ и генетически связанных с ними надмогильных сооружений по- зволяет считать вывод о существовании в Цымгэ-Туре дерновых домов и иных сооружений из дерна наи- более вероятным. Актуализируется вопрос о правомерности отсчета истории г. Тюмени с основания острога в 1586 г., тогда как самое раннее упоминание этого дорусского города, зафиксированного в Ка- талонском атласе под именем «Singui», относится к 1375 г.

И. В. Белич

качестве реалий с этой лексемой лингвисты как правило приводят название уступа Чинг на пла- то Устюрт и раннее название Тюмени — Чинги-Тура6).

Однако если для Северного Чинка на Устюрте, у подножья которого во времена Ибн Фад- лана еще стремительно протекала р. Чаган («Йаганды»), на противоположном берегу которой в ту пору кочевали «башкиры»7), топографическая ситуация и отвечает генезису названия этой местности, то для места расположения Чинги-Туры такая этимология мне представляется «притянутой». Скорее она приемлема для возникновения наименования исторического ойкони- ма — собственного имени селения Цынгалы (ныне с. Цингалы в Ханты-Мансийском районе ХМАО). Прежде оно располагалось на высокой крутой сопке8), подле которой еще при С. У. Ре- мезове, пролегало русло Иртыша, где «между мысов горы Иртыша, выше Цынгалы реки... в узком месте» остяки устроили засаду дружине Ермака9). У старожилов она давно носит непо- нятное для них название «Чугас».

Имеется версия вывода компонента чин из иранского (пушту), в котором известен термин сарачина — «исток реки», где сар означает «голова», «начало», «вершина» (ср. тюрк. баш), а из чин автоматически вытекает «река». В южном Афганистане он в основном употребляется в значении «источник». По мнению А. М. Малолетко, иранское происхождение данного компонен- та «вполне могло быть приемлемо как для рек Тувы (р. Шин, приток р. Соглы-Хема), так и для рек Средней Азии монгольского времени», в частности второй части названия р. Зеравшан, и для р. Сарачинки, протекавшей в ХV столетии в районе Ахтубы, название которой из тюркского Ак тоба/туба означает «Белый холм/курган». Но «не известно ни одного языка, живого или мертвого, в котором был бы географический термин шин «река» или «вода»10).

Существует также иное тюркское понятие чинг/чынг в значении «влажный»11), основа ко- торого заложена предположительно в названии р. Кашина (бассейн Абакана) и других гидрони- мов Южной Сибири. Однако, как бы ни были данные топонимы из различных районов Сибири, Средней Азии и Казахстана фонетически (по формантам) близки между собой, они «не являют- ся родственными», так как «сформированы по разным принципам и в разных языках», убежда- ют лингвисты12).

Наконец, недавно появилась на свет еще одна, финно-угорская версия этимологии на- именования Чимги, принадлежащая доктору филологии Н. К. Фролову из Тюмени. Он исходит из угорской праформы тимга, где инициальное тим-/чим- означает «яма, устье, нижняя часть реки», и приводит немало примеров с ее тюрко-татарским заимствованием из угорского топо- нимикона, к числу которых относит и имя столицы Тюменского ханства. Во избежание неточно- сти в передаче формулировки толкования этого автора процитирую отрывок из его статьи13).

«Финно-угорское происхождение тим-/тым — не вызывает особого возражения, так как названия с этой инициально (видимо, инициальной.— И. Б.) локализуются в пределах финно- угорского языкового мира... Угорская основа тим-, видимо, этимоном (очевидно, этимон14).— И. Б.) топонима Чинги — Чимги — Тим- + га. Семантику названия удовлетворяет географиче- ский критерий, поскольку селение находилось в устье реки (Тюменки.— И. Б.) при впадении ее в Туру и окружено естественно-природными глубокими оврагами и рвами. При адаптации угор- ской праформы Тимга в тюркской языковой среде имела место субституция угорского апикаль- ного смычного [Т] тюрко-татарским щелевым [Тс], закрепившегося перед переднерядным [и] в цокающей диалектной огласовке — Цимга. Изменение финами (очевидно, все же финалии.— И. Б.) [а] в [и]: цимга (чимга) — (цимги) чимги обусловлено действием закона тюркского сингар- монизма»15).

Возможно, географическому критерию и удовлетворяет подход к данной семантике самого ее автора. Но за затуманенной научной терминологией вариацией на заданную тему этимоло- гия топонима Цимга (Чимга) из угорской праформы представляется неясной и не корректной. Тем не менее поблагодарим Н. К. Фролова за анализ, демонстрирующий нам несостоятель- ность финно-угорского генезиса данного топонима во взаимодействии с тюркской языковой средой, который делает излишней аргументацию антиугорской его версии, с одной стороны, и оставляет именно тюркскую языковую среду как имеющую исключительно прямое отношение к его происхождению — с другой.

Итак, ничего другого не остается, как предложить свою авторскую версию. Причем изло- жить ее как бы в процессе рассуждений, предоставляя возможность «любознательному читате- лю», по выражению литераторов «серебряного века», самому поразмышлять и прийти, наде-

144

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

юсь, к аналогичному заключению. И начнем мы эти размышления с весьма отдаленной, на пер- вый взгляд, от предмета исследования темы.

В свое время в одной статье доводилось писать, что у курдакско-саргатских татар поминки, устраивавшиеся в день годовщины смерти и потом проводившиеся ежегодно «после ледохо- да», получили название цым. При этом «курдакские татары могильный холмик обкладывали дерном», который, как позже выяснилось, обозначался одним и тем же словом, что и годовые поминки16).

Затем, в другой статье, обращалось внимание на то, что в тобольском говоре языка сибир- ских татар бытует термин цым, известный в двух одинаковых в произношении и в написании, но совершенно не связанных между собой значениях: в смысле «дерн» и как название обряда цым көн (букв. «день/срок цым’а») — поминовения умерших, предков и «святых», который можно условно соотнести с «родительским днем» в православной обрядности. Этот ритуал, погружен- ный своими истоками в «пучину лет минувших» и, несомненно, проводившийся тюрко- татарским населением Сибири во времена Шекспира (из сонета которого и взята эта поэтиче- ская строка), является, по-видимому, локальным этнокультурным явлением, сохраняющимся до наших дней. Он проводится раз в году, в начале мая, и сводится к посещению тобольскими та- тарами «своих» семейно-родовых, или тугумных (патронимных), кладбищ, а также усыпальниц мусульманских «святых» и сопровождается преимущественно чтением молитв над могилами усопших, поминанием имен «своих святых»17). В качестве синонима тобольско-татарского цым в говоре тарских и барабинских татар употребляется йүң, у томских татар он встречается в фор- ме йурна, а у барабинцев также и как кəс18).

Еще в самом начале ХIХ столетия в этот день на кладбищах устраивались массовые жерт- воприношения телят и обильные угощения на поминках. Так, по сведениям Григория Спасского, к «многоугольному срубу» — астане, находившейся на кладбище между д. Загваздиной и юр- тами Кучайлан (офиц. назв. д. Епанчина), что за Искером, «татары в мае месяце почти повсе- годно собираются для моления и принесения в жертву тельцов в память умерших и погребен- ных тут своих предков»19).

На некрополе Искера ритуал «возпоминания нечистые их (тобольских татар.— И. Б.) веры магмецкие», с подновлением и «преж сего и ныне обновляют мечеть (мавзолей.— И. Б.), в ко- торой по их нечистой вере приходящее действуют», отмечался Н. Спафарием в 1675 г.20) О том же «установлении, два с лишком столетия не прерывающемся», когда «татары окрестных юрт через 3 или 4 года в середине лета постоянно стекаются на Искер в торжественном виде со- вершать поминовение по Кучуму», в 20-е гг. ХIХ в. писал и П. А. Словцов21). Но в его время это «установление» уже было приурочено к дате хиджры (16 июля 622 г.) и, следовательно, палом- ничеству — хаджжу. А сама древняя традиция, в первую очередь объекты и субъекты ее почи- тания, приобрели значение не столько «символа веры», сколько символизировали славу пред- ков героического прошлого и, по-видимому, веру, сопряженную с надеждой на возвращение утраченного могущества22).

Примечательно, что на целом ряде погребений тобольских татар нами было отмечено при- сутствие своеобразных «дерновых дорожек» — выложенных вдоль могильного холма полос из кусков дерна. Показательно и то, что эти «кирпичи» из дерна укладывались в более позднее время, чем возводилась насыпь. То есть не в день похорон, а, вероятно, весной — в цым көн и, соответственно, в день годовщины смерти — йыл катым (хотым), когда проводились пос- ледние поминки по умершему в минувшем году родственнику23). Это, пожалуй, единственное, что сближает значение двух данных разных понятий одного термина цым24). Но в этом и заклю- чается некий смысл, пока непонятный нам.

Дерновая обкладка могильных насыпей фиксировалась омскими этнологами «на ряде све- женасыпанных могильных холмов и деревянных оград». Обкладка могил из дерна, по их дан- ным, «была существенным элементом погребального обряда во время прохождения церемоний на кладбище»25). Подобный компонент конструкции могильной насыпи был отмечен, как сказа- но, у курдаков в курдакского-саргатской группе татар, у барабинских и тарских татар, а также у омских казахов26). По верному мнению А. Г. Селезнева, данный элемент надмогильных соору- жений вполне сопоставим с широко распространенной в древности и средневековье традицией изготовления курганов из дернового кирпича или, по меньшей мере, «дерновой обкладки» кур- ганных насыпей27).

145

И. В. Белич

Вслед за этим автором, занимавшимся разработкой проблемы семантики такого типа над- могильных сооружений у сибирских татар в связи с древней типологией их жилищ, приведем некоторые археологические аналогии. Так, на памятниках Верхнего Приобья начала II тыс. н. э. (в пункте БЕ IХ) были обнаружены остатки надмогильных построек в виде каркаса с плоской крышей и дерновой обкладкой. М. П. Грязнов, изучавший данный памятник, по этому поводу заметил, что устройство над могилой сооружения такого типа было, вероятно, «широко распро- странено в среде скотоводческо-охотничьих кочевых и полукочевых племен лесостепной Сиби- ри начиная с I тыс. н. э.». При этом он указал и на наличие в прошлом такого рода сооружений у чатов и эуштинцев28).

Аналогичные надмогильные постройки рубежа I–II тыс. н. э. известны и в Барабе. По Д. Г. Са- винову, погребения под усеченно-пирамидальными сооружениями и кирпичная кладка из дерна — самые характерные признаки своеобразных венгеровских и осиновских курганов в Барабинской лесостепи, которые он относит к сросткинскому времени (IХ–ХI вв.)29). Позже эта деталь надмо- гильных сооружений проникает в таежное Прииртышье, где на ряде кипских курганов (Тевриз- ский район Омской обл.) Б. А. Коников фиксирует насыпи «из дерновых блоков», попутно заме- чая, что в «Среднем Прииртышье из дерна возведены некоторые саргатские курганы» раннего железа (V в. до н. э. — III–IV вв. н. э.)30).

Действительно, некоторые курганы рубежа эр, «насыпи» которых представляли «на самом деле — монументальное сооружение из дерна», воздвигавшееся над погребальными комплек- сами, а также на аналогичных культовых постройках, не имевших захоронений, свойственны Тоболо-Иртышской провинции саргатской культуры31). Причем она была пришлой, связанной на раннем этапе своего проникновения с иранской — сакской, затем и «сарматской» культурной средой. И несмотря на многокомпонентный состав саргатской общности, распространившейся по всей лесостепи от Урала до Барабы, с преобладанием местного, южноугорского субстрата, «политически доминирующую роль» в ней, видимо, «сыграли иранские племена, принесшие в лесостепь навыки подвижного скотоводства и основы своего мировоззрения»32). Но — это пояс- нительная ремарка.

Кипские курганы и другие памятники, расположенные в Среднем Прииртышье: от низовий р. Тары на юге до устья р. Тобола на севере, оставили носители усть-ишимской культуры, предшествовавшей появлению в этом районе в ХIII столетии тюркоязычного (кыпчакского) на- селения, которое вытеснило и ассимилировало местных южно-угорских обитателей, положив начало формированию различных групп иртышских татар33).

По мнению А. Г. Селезнева, подобные надмогильные сооружения или их элементы в типо- логическом отношении «могли быть отражением реально существовавшего типа жилищ, так называемых “дерновых” домов (домов из дерновых кирпичей). Такие жилые постройки были этнографически зафиксированы у барабинских татар, бочатских телеутов, кумандинцев, баш- кир-катайцев (исследователи особо отмечают, что этот тип жилищ был характерен для кида- ней, входивших в число предков башкир-катайцев)»34) и, добавим, отдельных групп тоболо- иртышских татар. Присовокупим к сказанному точку зрения В. И. Соболева, допускавшего воз- можность применения автохтонами Барабы ХIV–ХVII вв. «техники дерновой кладки» при строи- тельстве прямоугольных наземных домов с вертикальными стенками на столбах35).

В круг археологических параллелей должно бы включить и памятники бакальской культуры (IХ–ХI — ХIV–ХV вв.)36) лесостепного Тоболо-Ишимья, южно-угорские носители которой, под- вергшиеся начальным процессам тюркизации в южно-таежном Притоболье в ХII в., а в лесо- степном Приишимье в Х–ХII вв., в монгольское время были окончательно ассимилированы, испытав местами глубокую аккультурацию, в результате чего было положено начало формиро- ванию групп тюменских, ялуторовских и ишимских татар37). Но ограничусь ссылкой на устное сообщение Н. П. Матвеевой (май 2006 г., Тюмень), что плетнево-глинобитные мазанки и строе- ния из дерна присутствовали на бакальских городищах.

Таким образом, анализ археологических и этнографических данных о типах жилищ и гене- тически связанных с ними надмогильных сооружений, возводимых из дерна или же с неизмен- ным наличием конструктивных элементов из дерна, представленный в широком этнокультур- ном и хронологическом диапазоне южных районов Западной Сибири, делает вывод о сущест- вовании в Чимги-Туре дерновых домов и/или иных сооружений из дерна наиболее вероятным.

Разумеется, это заключение предварительное, поскольку мы не располагаем сейчас ар- хеологическими доказательствами, полученными на городище. И они вряд ли вообще будут,

146

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

ибо все три его составные части практически уничтожены в ходе застройки Тюмени. Но на дан- ный момент, не теряя надежды на обретение таких доказательств, будем довольствоваться этим выводом, который, может статься, окажется справедливым. Столь же единственно верной может оказаться (автор в этом не сомневается) и следующая из него логическая посылка о происхождении и семантике древнего имени г. Тюмени.

Она столь же очевидна, равно как и проста. В основе наименования Чимги-Туры, в частно- сти онима Чинги/Чимги, лежит не пушто-иранский компонент чин/шин — «река», «источник» и не тюркское чинг/чынг — «влажный», и даже не лингвистически более или менее приемлемая общетюркская лексема чин/чинг ~ шин/шинг — «высокий крутой обрыв». Топографические реа- лии не совсем соответствуют их обозначению этим словом. Больше подошел бы термин тонг (тöң) — «грива», каковой, на мой взгляд, и лег в основу названия Вознесенского городища — Тон-Туры — «красиво возвышающийся на гриве город», с аналогичным местом расположения на мысовой гриве р. Оми38). О неправомерности вывода основы Чимги из угорской праформы тимга с инициальной тим/чим — «яма, устье, нижняя часть реки», якобы испытавшей влияние тюркского языка, уже говорилось.

Авторская версия остается, таким образом, пока что единственно возможной. Она заклю- чается в следующем. Первое. В большинстве письменных источников, прежде всего восточных, рассматриваемый топоним встречается в форме Чимги/Чимга, которую и подобает считать ис- ходной и лексически более или менее адекватной.

Сошлемся в этой связи и на сведения Г. Ф. Миллера, который в 1741 г., проездом из То- больска находясь в Тюмени, осмотрел археологические памятники города и записал в своем дневнике: «Несмотря на это (два варианта татарского предания о происхождении названия Тюмени: от 10 тыс. подданных хана или от такого же количества голов скота.— И. Б.) и хотя оба вышеприведенные объяснения происходит из татарских преданий, все же название Тюмень не употребительно у татар. Они называют город Tschimgi-Tura, а когда спрашивают их о причине такого названия, они не знают, что сказать»39). Из этого крайне важного для анализируемого вопроса замечания Миллера следует прямое указание на то, что даже в первой половине ХVIII в. тюменские татары по-прежнему называли свой древний, лежащий в развалинах город не Тюме- нью, а его исконным именем — Чимги-Тура.

Второе. Для диалектной нормы фонетики языка (диалекта) сибирских татар, с его цокающим кыпчакским субстратом, наиболее характерной является начальная глухая аффрикативная соглас- ная [ц], за которой в анлауте следует гласная заднего ряда [ы]40). Кстати, Х. Ч. Алишина, как будто специально для темы нашего исследования, в качестве первого лексического доказательства фо- нетического сочетания такого рода приводит слово цым — «целина»41). А из этого следует, что рассматриваемый топоним необходимо слышать и писать соответственно как Цым + ги ~ Цым + га-Тура, с апеллятивом цым — «дерн» в основе. Аффикс на -ға/-гə/-қа/-кə может оформить его, например, в направительном падеже как косвенное дополнение обстоятельства места. Однако наиболее вероятно, что аффикс на -гы/-қы/-ке и даже -лы/-ле придает ему форму прилагатель- ного — «дерновый», «дерновая»42). Таким образом, средневековое наименование Цымгы-Тура означает «Дерновый город» или «Дерновая крепость». Х. Ч. Алишина могла бы его назвать, ска- жем, «Целина-град».

Нет особой необходимости сейчас рассматривать и анализировать типы номинаций татар- ских «городков» и «градов». Достаточно будет отметить название одного из них, располагавше- гося в устье р. Туры,— «крепость Цымырлы»43), чтобы удостоверится в присутствии в ближай- шем историко-топонимическом окружении ставки Тюменского ханства названия укрепленного населенного пункта с аналогичной апеллятивной основой — цым. И тем самым убедиться в справедливости изложенной логической посылки и последовавшей из нее интерпретации эти- мологии и семантики древнего имени Тюмени.

***
И все-таки некоторые взаимосвязанные вопросы остаются пока открытыми: откуда, когда и

кем были занесены данные традиции сооружения жилищ и надмогильных построек, фиксирую- щиеся на столь обширной территории? Чтобы ответить на них, понадобится какое-то время и отдельное исследование. Впрочем, когда еще появится такая возможность. Если можно уже сейчас наметить направление для проведения этого исследования, то оно представляется сле- дующим.

147

И. В. Белич

Учитывая взаимообусловленность традиций возведения такого рода сооружений, вновь обра- тимся к археологическим материалам. Но теперь уже к таким специфическим памятникам тюркско- го населения юга Западной Сибири конца I — начала II тыс. н. э., как курганы с кладками из сырцо- вого кирпича, обобщенный анализ которых представлен в статье В. А. Могильникова44).

Не вдаваясь особо в детали, отметим: «Фактически эти курганы являются остатками со- оружений типа мавзолеев, сложенных из кирпича-сырца. В Западной Сибири все известные на сегодня памятники этого типа локализованы в степном и лесостепном междуречье Иртыша и Оби, в Барабинской и Кулундинской степи». По сохранившимся в основании этих курганов вы- кладкам, «которые скрыты сверху земляными насыпями, представляющими в основном резуль- тат разрушения сырцовой кладки», естественно задернованными, они «имеют прямоугольную, почти квадратную, форму, размер от 4×4 до 8×8 м, ориентированы сторонами по странам све- та». Характер погребений: наличие богатого инвентаря, туши, частей или чучела коня и др. — свидетельствует, «что курганы с сырцовыми выкладками принадлежали определенной группе населения с высоким социальным положением». Датируются такие некрополи по инвентарю концом IХ — ХI в.

Важен следующий вывод Могильникова: «Устройство погребальных сооружений из кирпи- ча-сырца, как и вообще техника сырцового строительства (курсив мой.— И. Б.), были не- свойственны аборигенному населению степи и лесостепи Западной Сибири и привнесены тюр- коязычными кочевниками, скорее всего кимаками, в конце IХ — Х в. из Казахстана — наиболее вероятно, из районов, прилегающих к Сырдарье, где с принятием мусульманства устройство надгробий из сырца получало все большее распространение»45).

При этом нужно иметь в виду и то, что конструкции в виде квадратных сырцовых оград от- вечали ранее сложившимся представлениям кимаков, «у которых надгробными сооружениями служили прямоугольные ограды, сложенные из рваного или подтесанного камня46). ...в Обь- Иртышском междуречье, где нет камня, его заменяли сырцом. Сплошные сырцовые платфор- мы со сводчатым перекрытием восходят, вероятно, к мусульманской архитектуре. Каноны ис- лама в это время начинают проникать в среду кимакской знати, в целом сохранявшей еще ста- рый языческий ритуал»47).

Исходя из этих соображений замена камня дерновыми пластами в экологических условиях Среднего Прииртышья и Притоболья, как известно, почти повсеместно мало пригодных для изготовления саманного кирпича, так же естественна, как и наиболее потенциальна. Следова- тельно, в типологическом отношении подобные надмогильные сооружения или их элементы допустимо считать генетически связанными с кимакской традицией возведения мавзолеев- курганов из кирпича-сырца. Но это мог быть и ее кыпчакский или иной локальный (этнокультур- ный) вариант.

Возможно, эта мысль уже высказывалась археологами. Как бы то ни было, очевидно, что конструктивные технологии устройства рассмотренных погребальных сооружений не были свойственны автохтонному населению Западной Сибири от ее степей и лесостепи до южно- таежной полосы. Аналогичным образом это относится и к реально бытовавшему до недавнего времени на данной территории типу жилищ — дерновых домов, так как вообще и техника сыр- цового строительства была привнесенной. А она если не технологически, то конструктивно близка дерновой кладке48).

Таким образом, область данного этнокультурного влияния известна — это, конечно, рай- оны, прилегающие к Средней Сырдарье. Именно с Х в., согласно арабским географам, там оп- ределилась историко-культурная граница расселения кочевников южных районов Восточного Дешта и оседлого населения северной и северо-восточной частей Туркестана с его присыр- дарьинскими городами49). Именно там в Х в. группы кочевников разных племен обратились в ислам. Так, по сообщению Ибн-Хаукаля, в Сюткенте (город на левом берегу Сырдарьи) «есть мечеть, и в нем собираются тюрки из [разных] племен гузов и карлуков, которые уже приняли ислам... Между Фарабом, Кенджида и Шашем хорошие пастбища, [там] около тысячи семей тюрок, которые уже приняли ислам»50). А уроженец Фараба стал тогда широко известным мусульманскому Востоку выдающимся философом и ученым-энциклопедистам ал-Фараби (ум. в 950 г.).

В качестве отступления, хотя и не совсем отвлеченного от рассматриваемой темы, приве- дем некоторые сведения из исторической географии. В списках рукописей Са‘д-Вакаса и Каш- шафа, повествующих о событиях, связанных с проникновением ислама в Сибирь в конце ХIV в.51), Иртыш именуется «по-таджикски Аби-Джарус» («Аби-Джирс»)52), первая часть названия которого

148

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

представляет компонент аб в значении «река». В пунктуальной транскрипции и литературных нормах, принятых в мусульманских источниках ХVI в., оним «Аб-и Джарус», «Аб-и Джирс» — «река Джарус» («Джирс») должен соответствовать обозначению какой-то территории Иртыша — некого района, области или же города на его берегах. Но исторически известной области с таким наименованием в других восточных источниках позднего средневековья не встречается. По крайней мере, она не известна автору53).

Нет такого названия, если даже сменить букву «дж», характерную для начала слов в араб- ском языке, на букву (и звук) «ч», отсутствующую в арабском, но типичную для фарси,— «Ча- рус» («Чирс»). Зато в энциклопедии ХIV в. Калкашанди Иртыш носит имя «Арūс»54). У аноним- ного автора персидского сочинения ХI в. «Худуд ал-‘āлам» («Границы мира») название реки дано в форме «Артÿш» (или «Эртюш»), что, по мнению В. В. Бартольда, «соответствует народ- ной (очевидно, тюркской.— И. Б.) этимологии (эртюш — ‘человек спустился’), сообщаемой Гардизи» (ХI в.)55), по данным которого «у кимаков на Иртыше есть один город», но название его не дано56). Таким образом, происхождение и семантика наименований Иртыша, за исключением этой (и иной, сибирско-татарской — «землерой») народной этимологии, остаются не ясными даже для палеолингвистов57).

Довольно примечательным в этой связи представляется и другое обстоятельство. А имен- но то, что правый приток Сырдарьи в среднем ее течении идентичен названию левого притока Оби, Иртыша, в энциклопедии Калкашанди — Арūс. Более того, при надлежащей лингвистиче- ской проработке в нем улавливается аналогичное прочтение наименования Иртыша «по- таджикски» Аб-и Джарус (Аб-и Джирс) в списках рукописей Са‘д-Вакаса и Кашшафа. В них, по всей видимости, были допущены банальные ошибки переписчиков, пользовавшихся нечетким и испорченным временем протографом58).

Представляет несомненный исследовательский интерес и то обстоятельство, что этноним локальной группы сибирских татар — бараба/параба, барама/параба, давший наименование известной лесостепной территории — Бараба, лингвистически совпадает с названием истори- ческого района Мавераннахра, точнее, Западного Туркестана — Фараб. В источниках (у Истар- хи, Макдиси и др.) он пишется также как Бāрāб и Пāрāб (последнее, по Бартольду, «первона- чальное произношение»). Данный округ располагался «в среднем течении Сыр-Дарьи, по обо- им ее берегам, там, где в нее справа впадает Арыс. Согласно Ибн Хаукалю... длина и ширина этого округа была меньше дня пути... <...> Согласно Макдиси, главный город назывался так же как и сам округ; этот город... с населением 70 000 душ мужского пола, с пятничной мечетью, цитаделью и базаром; лишь немногие его лавки находились внутри городской стены, большая часть — в пригороде... Ислам был принесен в Фараб, очевидно, лишь в саманидское время, после... 225/839–840 г.»59).

Обратим внимание в этом аспекте на данные — реминисценции исторической памяти ба- рабинцев, извлеченные из архивных источников Н. А. Томиловым. В прошениях 1903 г. жителей аулов Тунужской, Любейской, Туражской и Барабинской волостей о своем освобождении от натуральных земских повинностей их уполномоченные писали:

«Местное начальство, ошибочно причисляя нас к коренным инородцам... Мы позволим се- бе сослаться для освещения вопроса на некоторые исторические данные. В древние времена в Каинском уезде поселились выходцы из Бухары в количестве семи волостей, перейдя через Калмыцкие и Киргиз-Кайсацкие степи. Несмотря на постоянные вызовы своих соотечественни- ков вернуться обратно в отечество и постоянные набеги киргиз-кайсаков, нашим предки, вы- ходцы из Бухары, остались в пределах Российской империи, присягнув ей на подданство... на- ши предки были названы своими сородичами, оставшимися в Бухаре, «Бараба»... а в поддан- ство России вступили... добровольно...»60).

Таким образом, на основании приведенных свидетельств можно сделать предварительное заключение о том, что исходной территорией группы среднеазиатских переселенцев в Барабу в эпоху средневековья являлась историческая область Фараб на Сырдарье. Следовательно, можно также допустить, что те или иные исторические связи разных районов юга Западной Си- бири между собой и со Средней Азией в этот период, очевидно, были обширнее и интенсивнее, чем возможно было себе представить. Во всяком случае, после таких буквальных совпадений признать их случайными — столь же нелепо, сколь и отрицать наличие собственной тени. Од- нако, оставив эту серьезную проблему для будущего исследования, вернемся к рассматривае- мой теме.

149

И. В. Белич

Как было показано, именно там, на Сырдарье, и тогда — в Х в. эти уже принявшие ислам отдельные группы кочевников, в основном родоплеменная знать, ознакомившись с канонами мусульманской архитектуры Средней Азии, после откочевки в места своих летних пастбищ вплоть до пределов Обь-Иртышского междуречья, оставили одно из свидетельств об этом. Оно выразилось, безусловно, в отмеченном устройстве курганов-мавзолеев знати из кирпича-сырца, а одновременно или позже — из пластов дерна. Эпоха их возведения не ограничена монголь- ским временем, эта практика продолжилась и много веков спустя, дожив кое-где до этнографи- ческой современности, естественно, претерпев существенные изменения. А этническая среда — кимаки и шире — кимако-кыпчакская общность является родовой этнокультурной средой, «пупо- винная» связь с которой сохранилась в культово-ритуальной традиции отдельных групп сибир- ских татар, а также казахов.

«Родовое пятно» отложилось, как и положено, в самом наследственном месте — в языке. Так, словом шим обозначается «дерн» и у части казахов61). Наверно, так же оно звучало у кима- ков, а у кипчаков, скорее всего, произносилось так же, как и у сибирских татар — цым или цим, в этом виде запечатлевшись в названии небезызвестного Цимлянска (Ростовская обл.), образо- ванного от основы цим через прибавление к ней аффикса -лы/-ле.

У кого-то от этих повеявших древностью сопоставлений может перехватить дух. Но ничего удивительного в том нет. Множество слов разговорного сибирско-татарского языка, относяще- гося к кыпчакской группе тюркских языков, лексические, фонетические и грамматические осно- вы которых были заложены еще в древнетюркское время, имеют кыпчакское происхождение62). И данный термин, поскольку он носит локальный (диалектный) и реликтовый характер63), веро- ятнее всего, уже звучал в Тоболо-Иртышском междуречье как минимум 1000 лет назад.

Итак, полагаю, мы определились с направлением поиска ответов на поставленную ранее триаду вопросов. Нам осталось прояснить тот смысл, который объединяет в одном слове цым/цим два его абсолютно разных значения. Суть его в том, что из сырцового, саманного либо дернового (пластового) кирпича у кочевников изначально возводились не постоянные жилища, основным видом которых была юрта, а надмогильные сооружения, и в то отдаленное от нас время, наподобие рассмотренных мавзолеев-курганов.

На динамику именно такого рода перехода указывают этнографические материалы по ка- захам, обобщенные вкупе с археологическими данными в работе В. В. Вострова и И. В. Захаро- вой, из которой приведем один абзац: «Сырцовый и обожженный кирпич применялся в строи- тельстве начиная, по крайней мере, с первых веков нашей эры и прослеживается археологиче- ски в южно-казахстанских городах до ХVIII в. Из сырца возводилось большое количество надмо- гильных сооружений... мазаров. То, что саманный и сырцовый кирпич позднее, чем другие ма- териалы, стал широко употребляться для строительства на зимовках, можно объяснить только изменением взглядов населения на роль постоянного жилища в быту. Пока оно рассматрива- лось как временное, строилось из подручных материалов, не требовавших особых затрат средств и труда»64).

Прервем цитату, чтобы высказать предположение, что пластовый кирпич являлся для со- ответствующих территорий, по всей вероятности, самым ранним, а для степных районов Казах- стана, например, первым и длительное время (до начала ХХ в.) единственным опытом исполь- зования вообще какого-либо кирпича при строительстве65).

«С повышением роли зимних постоянных жилищ саманный кирпич — материал более со- вершенный и... сравнительно легкий для изготовления, поскольку подходящая глина распро- странена в Казахстане повсеместно, поэтому кирпич очень быстро вытесняет другие строи- тельные материалы»66). О значительном распространении почти повсюду в Казахстане домов из сырцового и саманного кирпича во второй половине ХIХ в. писали различные наблюдатели того времени67).

Думается, что данную ситуацию можно вполне уверенно экстраполировать на эпоху сред- невековья, в частности ордынского периода, на районы не только Казахстана, но и юга Запад- ной Сибири68). Если это так (а как иначе), то кочевые тюркоязычные группы — исторические предки сибирских татар в отдельных районах своего расселения освоили практику возведения построек из дерна (и кирпича-сырца) на могилах своих знатных предков прежде, чем стали ис- пользовать его при строительстве временных, а затем и постоянных жилых домов. Не исключе- но, что в этом в какой-то степени сказалось также «влияние угро-самодийцев, оказавшихся в зоне ассимилятивного воздействия тюрок».

150

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

Но, поскольку термин чым/цим, выражающий понятие «дерн» — исконно тюркский (кипчак- ский), а в мемориально-культовом зодчестве кочевников срединной Евразии и прилегающих областей в эпоху средневековья (ХI–ХVI вв.) влияние канонов исламской архитектуры, с одной стороны, и идейно-образное воздействие юрты — с другой, заметно усилилось69), постольку оба эти явления связаны с миром тюркоязычных кочевников. Причем изначально они связаны с традицией возведения собственно мемориально-культовых сооружений, приуроченной, разу- меется, к определенному событию. И таким событием, опираясь опять-таки на этнографические материалы похоронно-поминального цикла тюркоязычных народов, являлась годовщина (аш/ас — «угощение», йылы/жылы — «годовщина») — главная и завершающая фаза поминального цикла70).

***
Далее обратимся уже к историческим предместьям Тюмени. По-видимому, в период функ-

ционирования Цымги-Туры некоторые представители социально-конфессиональной группы сибирских татар и/или бухарцев, ведущих свое физическое либо духовное родословие (силси- ла) от пророка или первых халифов, а также прославленных суфиев братства Накшбандия, проживали не только в городе, но могли облюбовать для поселения и территорию у Андреев- ского озера, берега которого издревле осваивались автохтонным, а затем и тюрко-татарским населением71).

Есть сведения, что на одном из островов Андреевского озера с давних пор существовало татарское святилище. Вероятнее всего, его возникновение было обусловлено какими-то доис- ламскими верованиями, возможно сопряженными с почитанием самого озера или культом предков (или несколькими мировоззренческими традициями). Однако со временем оно претер- пело «мусульманизацию», связанную с культом местных исламских «святых», как это произош- ло с аналогичными типами культовых мест у сибирских татар72).

Так, в 1949 г. В. В. Храмова, автор академического очерка о сибирских татарах73), записала в своем экспедиционном дневнике: «На Андреевском озере есть два острова. На Большом ост- рове Суутау («Водяной остров») есть 2 ямы, где якобы схоронен знаменитый мулла и куда та- тары бросают деньги, кольца, браслеты и пр., т. е. приносят жертву. На Большом острове бы- вало моление — просили у бога дождя, но сейчас этого нет»74).

Один тюменский журналист, пустившийся в 2005 г. в историческое расследование по сле- дам тюменских шейхов, не смог «установить имя шейха, лежащего в островке рядом с селом Юрты Андреевские Тюменского района»75). И понятно, ибо ему надо было отправиться не в детективный поиск, а в научно-изыскательское путешествие, которое могло затянуться надолго. Как у автора этих строк, в чьих полевых материалах 1978 г. со слов бухарца из Ембаевских юрт, слышавшего это от своего отца муллы, записано, что «на острове Андреевского озера находит- ся астана Əптрəй (Эптерэй)-авлийа»76). Если это тот остров, сведения о котором приведены В. В. Храмовой, каковой и должен лежать рядом с Андреевскими юртами, то нам теперь стало известно имя этого «святого». Не исключено, что от него и происходит название как д. Юрты Андреевские, так и речки Андреевской, наконец, озера Андреевского, претерпевшее фонетиче- скую вариацию под влиянием норм русского языка.

В Шикчинских и, вероятно, Андреевских юртах проживало и иное особое сословие — «юр- товских служилых татар», бывших «мурз и мурзичей» и других лиц из вооруженного корпуса Кучум-хана на р. Туре, выделенных из общей массы ясачных людей новой русской властью, заинтересованной на первых порах в военной силе для освоения Сибири и сбора ясака. Таких служилых татар в начале ХVII в. насчитывалось в Тюмени «в среднем 75 человек, позднее свыше 100»77).

Что касается юрт Шикчинских и Андреевских, фиксирующихся в русских актовых докумен- тах с 20-х гг. ХVII столетия и в 40-х гг. следующего в составе Шикчинской волости Тюменского уезда, число жителей в которых периодически менялось (в связи с административными преоб- разованиями и миграцией), то о доле служилых татар в них говорить сложно78). Хотя общее ко- личество населения, большинство какового было коренным, нам известно. Так, по данным 4-й ревизии (1782 г.), в юртах Андреевских насчитывалось 105 душ обоих полов, 8 из них были бу- харцы. В Шикчинских юртах — 73 душ обоих полов местных татар, 26 бухарцев и 5 поволжских татар79).

Естественно, что это военно-служилое сословие появилось в тех или иных селениях под Тюменью, как и в самом городе, не в начале ХVII и даже не в ХVI в., а проживало здесь уже как

151

И. В. Белич

минимум с ХV столетия. Взять, к примеру, «князя Чумгура», являвшегося постоянным послом хана Ибака (Сайид-Ибрахим хан) к царю Московскому. Жил у него, очевидно, в Чимги-Туре и приверженец низложенного Иваном III казанского властителя Ильхама «князь Бегиш» со своим сыном, Утешем80).

Подтверждение того, что служилые татары издавна проживали в названных юртах близ Тюмени, но прежде — Цымги-Туры, содержится в челобитной 1740–1741 гг. самих местных жи- телей, в которой они писали: «...и з древних де лет прадеды, деды и отцы из Шинчинских юрт служилые и ясашные татары того уезда Есауловых юрт с татарами владели еще рыбными ловлями и сенными покосами в Тюменском же уезде по речке Андреевской с малыми речками...»81).

В состав населения этих юрт иногда попадали и «выезжие иноземцы». Так, в Тюменской окладной книге 1626–1627 гг. среди них были зафиксированы один «табынец» (башкир), один «сарт» (узбек или, скорее, таджик) и два «бухарца» (узбеки). В числе служилых татар находи- лись представители и духовной знати бывшего Сибирского ханства, вроде тарского служилого сеида Тенелая Берелеева82). Но в этом плане не должно сложиться предубеждения, ибо сеиды, как истинные ревнители ислама, участвовали в войнах своих светских правителей «с неверны- ми» или «отступниками» от мусульманской веры. В Касимовском ханстве, например, во главе духовенства которого также стоял сеид, другой сеид возглавлял особое воинское подразделе- ние, известное как «Сеитов полк»83).

Следовательно, духовенство Тюменского ханства, как и его столицы, занималось и свет- скими делами, как это практиковалось в той же Ногайской Орде: «...муллы являлись бакшеями, шейхи, хаджи, суфии исполняли роль послов. Хафизы отмечаются во время военных похо- дов»84). Там и там сеиды участвовали и в ратных делах. Аналогичную картину можно наблю- дать в любом тюрко-татарском государстве ХV–ХVI вв.85) Впрочем, этот вопрос отчасти уже был предметом изучения Д. М. Исхакова, опиравшегося на исследование по истории государства кочевых узбеков Б. А. Ахмедова и восточного автора, Рузбихана, современника последних лет Цымги-Туры86). Но мы еще вернемся к нему в другой работе и применительно ко времени прав- ления хана Абу-л-Хайра.

А теперь нам осталось ответить на последний вопрос: когда впервые появилось, вернее, было письменно зафиксировано это древнее наименование г. Тюмени? Ответ на него можно найти на карте Каталонского атласа 1375 г.87), где в первый раз был обозначен этнополитиче- ский центр Тюменского вилайета — «Singui»88), в названии которого легко улавливается оним «Чинги». По мнению специалистов, это наименование, как и топоним Сибирь (Sebur) в Каталон- ском портулане, заимствованы картографами из мусульманских источников89). Но это уже ис- точниковедческие тонкости. Важно другое, а именно то, что историю Тюмени, очевидно, следу- ет начинать не с 1586 г., а так, как это принято в мировой исторической науке,— с первого письменного упоминания об этом городе.

В завершение хотелось бы отметить устремление научной общественности Тюмени сохра- нить то немногое, что осталось от ее средневековой истории. В связи с этим стоит напомнить, что в мае 2006 г. в г. Тюмени состоялась очередная, девятая по счету, и на этот раз Всероссийская научно-практическая конференция — «Сулеймановские чтения», одним из направлений работы которой значилась «история Чимги-Туры». Автор выступил там с соответствующим теме докла- дом90) и участвовал в «круглом столе», посвященном проблемам изучения, сохранения и популя- ризации историко-культурного наследия тюрко-татарского населения Сибири, в том числе и сред- невековой Тюмени — Чимги-Туры91).

В резолюции конференции обращалось «особое внимание на комплексное изучение тюрк- ских древностей Западной Сибири». Научный форум адресовался в администрацию города «с просьбой ускорить постановку на учет и государственную охрану культурного слоя историче- ской части Тюмени (Царева городища и остатков Тюменского острога), а также определения охранной зоны и зоны регулируемой застройки; выделить средства на реализацию проекта “Тюмень изначальная”; учесть при доработке нового генерального плана Тюмени необходи- мость сохранения Царева городища и возможность создания на его территории музейно- туристического комплекса»92).

Надеюсь, что эта инициатива будет поддержана властными структурами г. Тюмени и юга об- ласти в целом, поскольку выработка практических мер по дальнейшему изучению, сохранению и использованию тех или иных объектов наследия, в том числе по реализации упомянутых в резо- люции проектов, является важнейшей составной частью и ориентиром региональной культурной

152

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

политики93). Все эти объекты являются частью культурно-ландшафтного облика Тюмени, а куль- турный ландшафт в последние годы сам стал рассматриваться как объект наследия94).

Примечания.

1) Со времен князя Самара: В поисках исторических корней Ханты-Мансийска / Балюк Н. А., Еманов А. Г., Заболотный Е. Б., Матвеев А. В. Ханты-Мансийск: Полиграфист, 2005. 182 с.

2) Там же. С. 165, 168.

3) С. В. Бахрушин, например, писал: «...Тобольск, естественно, унаследовал от бывшей татарской столицы сложившиеся годами политические и административные отношения и связи; к нему, как админи- стративному средоточию, силой жизненных условий потянули “агарянские веси”, некогда входившие в состав Сибирского царства, и “грады” бывших кучумовых вассалов — местных мурз и биев» (Бахрушин С. В. Воеводы Тобольского разряда // Науч. тр. М., 1955. Т. 3, ч. 1. С. 253). Но еще Г. Ф. Миллер заметил, что рус- ские поселения в Сибири нередко возникали на местах, где до того находились поселки аборигенов. Обращая вни- мание на некоторое сходство тех и других, он вместе с тем отмечал, что укрепленные городки местных «князьцов» обычно служили убежищами для жен и детей знати, тогда как русские остроги получали военно-ясачные функции (Миллер Г. Ф. История Сибири. М.; Л., 1937. Т. 1. С. 196–197, 223–228, 251, 258–261; Элерт А. Х. Экспедици- онные материалы Г. Ф. Миллера как источник по истории Сибири. Новосибирск: Наука, 1990. С. 243).

4) Сибирские летописи. СПб., 1907. С. 18, 114, 153, 183, 226, 262, 273, 322; Березин И. Шейбаниада: История монголо-тюрков на джагатайском диалекте с переводом, примечаниями и приложениями. Казань, 1849. С. 11, 58 (Библиотека восточных историков, издаваемая И. Березиным. Т. 1); Таварих-и гузида-йи нусрат-наме // Материалы по истории Казахских ханств ХV–ХVIII вв.: (Извлечения из персидских и тюрк- ских сочинений). Алма-Ата, 1969. С. 16; Шейбани-наме // Там же. С. 96; Ибрагимов С. К. «Шейбани-наме» Бенаи как источник по истории Казахстана ХV в. // Тр. сектора востоковедения АН КазССР. Алма-Ата, 1959. Т. 1. С. 198; Ахмедов Б. А. Государство кочевых узбеков. М., 1965. С. 94.

5) Молчанова О. Т. Топонимический словарь Горного Алтая. Горно-Алтайск, 1979. С. 106–107.

6) Розен М. Ф., Малолетко А. М. Географические термины Западной Сибири. Томск: Том. ун-т, 1986. С. 181; Малолетко А. М. Палеотопонимика. Томск: Том ун-т, 1992. С. 228.

7) Əхмəд ибне Фадланның Ител елгасына сəяхəте / Путешествие Ахмеда ибн-Фадлана на реку Итиль. Казан: Татарстан китап нэшр., 1999. С. 44.

8) Согласно хантыйской легенде, записанной в конце ХIХ в. (Патканов С. К. Стародавняя жизнь остя- ков и их богатыри по былинам и героическим сказаниям // Живая старина. 1891. No 3, 4), в «былинный период» (Х–ХII вв.) здесь располагался городок «Сыновей Мужчины с Размашистыми руками и Тяпарской женщины», который затем (в ХV в.) был занят пришедшими сюда татарами. Остатки этого городища и остяцкого, а позже татарского святилища, находившегося у подошвы и на северном склоне Чугаса, иссле- дованные археологами, датируются c IХ–ХII по ХIII–ХV вв. (Зах В. А. Культовое место у д. Цынгалы // Си- бирские татары: Материалы I Сиб. симп. «Культурное наследие народов Западной Сибири». Омск, 1998. С. 18–19). Но тобольские татары еще помнят о нем. По их преданиям, на том месте некогда жил и был захоронен некий «предок-богатырь» — алып, образ которого с началом ислама сменил персонаж местной мусульманской агиологии — «девица Хадица-Биби». Ее останки, по поверьям, покоятся в астана на скло- не сопки; к покровительству этой «святой» взывают бесплодные женщины. А ханты еще в начале ХХ в. считали это святилище местом обитания «духа-покровителя» Цынгалинских юрт и призывали его по име- ни Astanai. И те, и другие посещали его с близкими, хотя и разными ритуалами, но с одинаковыми надеж- дами на защиту (Белич И. В. Цингалинская астана // Ислам, общество и культура. Омск, 1994. С. 28–30). Цингалинская Чугас-гора, воплотившая в чем-то близкие угро-тюркские мировоззренческие традиции, но затронутые влиянием мировых религий, представляющая собой феномен межконфессионального и меж- этнического святилища, лишь недавно вошла в историю культуры народов Западной Сибири как самый северный культовый памятник, находящийся на периферии исламского мира.

9) Краткая Сибирская летопись (Кунгурская). СПб., 1880. Ст. 77.
10) Малолетко А. М. Палеотопонимика. С. 226–227.
11) См.: Баскаков Н. А. Историко-типологическая фонология тюркских языков. М.: Наука, 1988. С. 64.
12) Малолетко А. М. Палеотопонимика. С. 228.
13) Фролов Н. Об истории географического названия Тюмень // Сибирское богатство. Тюмень, 1999. No 1.

С. 215–217.
14) Этимон [имени] — восстанавливаемая исследователем исходная форма данного имени, обычно

наиболее ранняя из известных. См.: Подольская Н. В. Словарь русской ономастической терминологии. М.: Наука, 1978. С. 153.

15) Фролов Н. Об истории географического названия Тюмень. С. 216.

16) Белич И. В., Богомолов В. Б. Погребальный ритуал курдакско-саргатских татар // Эксперимен- тальная археология: Изв. лаборатории экспериментальной археологии Тобольского пединститута. То- больск: ТобГПИ, 1991. Вып. 1. С. 173, 176.

17) Белич И. В. Искер: Из «сакральной» истории памятника сибирских татар // Интеграция археологи- ческих и этнографических исследований. Омск; Ханты-Мансийск, 2002. С. 182–183.

153

И. В. Белич

18) Тумашева Д. Г. Словарь диалектов сибирских татар. Казань, 1992. С. 86, 88, 96, 244.

19) Спасский Гр. Собрание исторических, статистических и других сведений о Сибири и странах, со- предельных оной. I. Картина Сибири // Сибирский вестн. СПб., 1818. Ч. 1. С. 33.

20) Спафарий Н. Путешествие чрез Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского по- сланника Николая Спафария в 1675 г. // ЗРГО, по отд. этнографии. СПб., 1882. Т. 10, вып. 1. С. 45.

21) Словцов П. А. Письма из Сибири. Тюмень: СофтДизайн, 1999. С. 30.
22) Белич И. В. Искер: Из «сакральной» истории памятника сибирских татар. С. 182.
23) В изданном недавно «Словаре диалектной лексики», составленном А. Х. Насибуллиной на базе

упомянутого «Словаря» Д. Г. Тумашевой, термин цым дан в вышеуказанных значениях, присущих лексике татарских говоров юга Тюменской области. Он представлен как омонимы и в соответствии с татарским и русским литературными языками. Но при обозначении второго диалектного значения этого слова была допущена грубая ошибка: «Цым II — улгəн кешене бер елдан искə алу хатирəсе — годовщина смерти» (Тумашева Д. Г., Насибуллина А. Х. Словарь диалектной лексики татарских говоров Тюменской области. Тюмень, 2000. С. 152). Она заключается в том, что сибирско-татарский цым в литературном эквиваленте представлен как обозначение последнего срока траура — годовых поминок, тогда как смысл его понима- ния шире и глубже как в соционормативном, так и в календарном аспекте обрядности. Тем самым он был лишен весьма значимого древнего понимания этого явления традиционной культуры сибирских татар — дня поминовения предков, позже и мусульманских «святых», или «родительского дня» — цым көн. Поэто- му предлагается рассматривать данное понимание термина цым в узком и широком значениях: как годов- щина смерти и как «родительский день» соответственно. Свои замечания и предложения автор направил в Тюменский областной государственный институт развития регионального образования в ответ на прось- бу издательства.

24) Белич И. В. Искер: Из «сакральной» истории памятника сибирских татар. С. 183. Прим. 1.

25) К сожалению, группы татар не указаны, но по контексту можно понять, что речь идет о тобольских татарах. См.: Селезнев А. Г., Селезнева И. А. Сибирский ислам: Региональный вариант религиозного син- кретизма. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2004. С. 46.

26) Белич И. В., Богомолов В. Б. Погребальный ритуал курдакско-саргатских татар. С. 173; Томилов Н. А., Шаргородский Л. Т. Погребальный обряд барабинских татар // Обряды народов Западной Сибири. Томск: Том. ун-т, 1979. С. 127.

27) Селезнев А. Г., Селезнева И. А. Сибирский ислам. С. 46.

28) Грязнов П. М. История древних племен Верхней Оби // МИА. No 48. М., 1956. С. 155, 157; Селезнев А. Г. Барабинские татары: Истоки этноса и культуры. Новосибирск: Наука, 1994. С. 106.

29) Бараба в тюркское время. Новосибирск: Наука, 1988. С. 104. Рис. 52.
30) Коников Б. А. Таежное Прииртышье в Х–ХIII вв. Омск: ОмГПИ, 1993. С. 119.
31) Матвеев А. В., Матвеева Н. П. Савиновский могильник саргатской культуры. Тюмень: ИПОС СО

РАН, 1991. С. 27–39. (Препр.); Матвеева Н. П. Абатский 1 курганный могильник саргатской культуры. Тю- мень: ИПОС СО РАН, 1991. 77 с. (Препр.); Культура зауральских скотоводов на рубеже эр. Гаевский мо- гильник саргатской общности: Антропологическое исследование. Екатеринбург: «Екатеринбург», 1997. С. 130–137.

32) Культура зауральских скотоводов на рубеже эр. С. 138–151.

33) Коников Б. А. Основы археологии Западной Сибири. Омск, 1997. С. 191; Могильников В. А. Культу- ра племен лесного Прииртышья IХ — начала ХIII вв. // Ученые зап. Перм. ун-та. 1968. С. 291; Он же. Угры и самодийцы Урала и Западной Сибири // Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М.: Наука, 1987. С. 163–236; Он же. Позднесредневековые материалы из комплекса памятников у дер. Окунево в Тарском Прииртышье: (К проблеме происхождения тарских татар) // ВААЭ. Тюмень: ИПОС СО РАН, 1997. Вып. 1. С. 51–64; Адамов А. А. Археологические памятники города Тобольска и его окрестностей. Тобольск; Омск: ОмГПУ, 2000. С. 50; Багашев А. Н. Этническая антропология тоболо-иртышских татар. Новосибирск: Нау- ка, 1993. С. 5, 53, 136.

34) Селезнев А. Г., Селезнева И. А. Сибирский ислам. С. 46. Подробнее см.: Селезнев А. Г. Комплекс земляных жилищ барабинских татар // Материальная культура народов России. Новосибирск, 1995. Т. 1. С. 170–184.

35) Соболев В. И. Барабинские татары ХIV — начала ХVII вв. н. э.: По материалам археологических исследований: Дис. ... д-ра ист. наук. Новосибирск, 1983. С. 58.

36) О существовании бакальской культуры вплоть до позднего средневековья см.: Могильников В. А. Угры и самодийцы Урала и Западной Сибири. С. 182; Матвеева Н. П., Рафикова Т. Н. К вопросу о тюрки- зации населения Зауралья (по археологическим данным) // Сулеймановские чтения-2006: Материалы IХ межрегион. науч.-практ. конф. Тюмень, 2006. С. 66.

37) См.: Генинг В. Ф., Овчинникова Б. Б. Пахомовский могильник // ВАУ. Свердловск, 1969. Вып. 8. С. 128–137; Могильников В. А. Культура племен лесного Прииртышья IХ — начала ХIII вв. С. 291; Он же. Угры и самодийцы Урала и Западной Сибири. С. 182; Потемкина Т. М., Матвеева Н. П. Большое Бакаль- ское городище // ВААЭ. Тюмень: ИПОС СО РАН, 1997. Вып. 1. С. 39–50; Матвеева Н. П., Рафикова Т. Н. К вопросу о тюркизации населения Зауралья (по археологическим данным). С. 64–67.

154

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

38) Из языка (диалекта) барабинцев, где тöң означает «грива», а в переносном смысле имеет значе- ние «красиво возвышаться», Тон-Туру можно дословно перевести как «город на гриве», «красиво возвы- шающийся на гриве город» (Викторова Л. В. Язык барабинских татар. Л.: Наука, 1981. С. 190).

39) Миллер Г. Ф. Путешествие от Тобольска до Тюмени. 1741 г. // Сибирь ХVIII века в путевых описа- ниях Г. Ф. Миллера. Новосибирск, 1996. С. 296. (История Сибири. Первоисточники; Вып. 6).

40) Алишина Х. Ч. Тоболо-иртышский диалект языка сибирских татар. Казань, 1994. С. 4–5, 14–18, 21–22.
41) Там же. С. 21.
42) Там же. С. 34, 36–37.
43) Миллер Г. Ф. История Сибири. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 12, 30; Томилов Н. А. Тюркоязычное население

Западно-Сибирской равнины в конце ХVI — первой четверти ХVII вв. Томск: Том. ун-т, 1981. С. 18; Он же. Поселения сибирских татар в трудах ученых и путешественников конца ХVI — ХIХ вв. // Этнографо- археологические комплексы: Проблемы культуры и социума. Новосибирск: Наука, 2004. Т. 8. С. 26.

44) Могильников В. А. Курганы с сырцовыми выкладками на юге Западной Сибири // ВААЭ. Тюмень: ИПОС СО РАН, 1999. Вып. 2. С. 64–68.

45) Там же. С. 68. Данное обстоятельство уже было отмечено этим, а также другими авторами. См.: Могильников В. А. Алтайская экспедиция // АО 1982 г. М.: Наука, 1984. С. 66; Бараба в тюркское время. С. 88, 108.

46) См.: Степи Евразии в эпоху средневековья. М.: Наука, 1981. С. 43.

47) Могильников В. А. Курганы с сырцовыми выкладками на юге Западной Сибири. С. 68. Происшед- шая здесь замена свойственного кимакам захоронения целого коня его чучелом объясняется им вероят- ными «смешениями кимаков с кыпчаками и другими тюркоязычными племенами в степях Казахстана и Западной Сибири, а также в небольшой мере влиянием угро-самодийцев, оказавшихся в зоне ассимиля- тивного воздействия тюрок».

48) См.: Маргулан А. Х. Из истории городов и строительного искусства древнего Казахстана. Алма-Ата, 1950. С. 17, 20 и др.; Востров В. В., Захарова И. В. Казахское народное жилище. Алматы: Наука, КазССР. 1989. С. 20, 37, 45–57.

49) См.: Кумеков Б. Е. Страна кимаков по карте ал-Идриси // Страны и народы Востока. М., 1971. Вып. 10. С. 144–148; Он же. Государство кимаков IХ–ХI вв. по арабским источникам. Алма-Ата, 1972; История Казах- ской ССР: В 5 т. Алма-Ата, 1977. Т. 1. С. 378–379. См. также: Белич И. В. К исторической критике одного си- бирско-татарского баита // Сибирские татары: Материалы I Сиб. симп. «Культурное наследие народов За- падной Сибири. Тобольск, 1998. С. 132.

50) Материалы по истории туркмен и Туркмении. М., 1938. Т. 1. С. 184 (цит. по: Басилов В. Н., Кармы- шева Дж. Х. Ислам у казахов (до 1917 г). М., 1997. С. 1). «По представлению географов первой половины Х в., границы распространения ислама на северо-востоке совпадали с границами саманидского государ- ства. Турки (тюрки.— И. Б.) везде противополагаются мусульманам, за исключением турок (тюрки.— И. Б.) на Сырдарье, принявших ислам и вместе с тем сделавшиеся подданными Саманидов» (Бартольд В. В. История культурной жизни Туркестана // Соч. М., 1963. Т. 2, ч. 2. С. 184).

51) Подробнее об этом см.: Белич И. В. «О религиозных войнах учеников шейха Багауддина против инородцев Западной Сибири»: (К 100-летию публикации Н. Ф. Катановым рукописей Тобольского музея) // ВААЭ. No 6. Тюмень: ИПОС СО РАН, 2005. С. 153–171.

52) Катанов Н. Ф. О религиозных войнах учеников шейха Багауддина против инородцев Западной Си- бири: (По рукописям Тобольского музея) // ЕТГМ. 1905. Вып. 14. С. 20.

53) Известно название реки, левого притока Иртыша — Джурга — в Восточном Казахстане (Валиханов Ч. Ч. Смерть Кокутай-хана и его поминки // Избранные произведения. М.: Наука, 1986. С. 245, 366).

54) Григорьев А. П., Фролова О. Б. Географическое описание Золотой Орды в энциклопедии ал- Калкашанди // Тюркологический сборник / 2001: Золотая Орда и ее наследие. М.: Вост. лит., 2002. С. 266, 272, 281.

55) Бартольд В. В. Иртыш // Соч. Т. 3. С. 435.
56) Кызласов Л. Р. Письменные известия о древних городах Сибири. М.: Моск. ун-т, 1992. С. 50.
57) Впрочем, не исключено, что его смысловое содержание — «раздвоение», «разделение» в значе-

нии «приток» исходит из древнего понятия деления на части и восходит к элементу бореального праязыка AR (См.: Андреев Н. Д. Раннеиндоевропейский праязык. Л.: Наука, 1986. С. 21–22, 23; Малолетко А. М. Палеотопонимика. С. 49).

58) Белич И. В., Селезнев А. Г., Яхин Ф. З. Письменные источники по исламизации Сибири // VI кон- гресс этнографов и антропологов России. СПб., 2005; Белич И. В. Письменные источники по истории ис- ламизации Сибири // Second International Symposium on Islamic Civilization in Volga-Ural region. (В печати).

59) Бартольд В. В. Фараб // Соч. М., 1965. Т. 3. С. 525–526.

60) ЦГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 65. Л. 19 об., 23 об., 32 об. (цит. по: Томилов Н. А. Тюркоязычное населе- ние Западно-Сибирской равнины. С. 161–162 (курсив мой. — И. Б.).

61) См.: Востров В. В., Захарова И. В. Казахское народное жилище. С. 49. Очевидно, речь идет о за- падной группе казахов, кочевавшей в пределах Актюбинской обл., поскольку данные авторы ссылаются на исследование А. Н. Глухова «Зимнее жилище актюбинских и адаевских казахов: Материалы комиссии

155

И. В. Белич

экспедиционных исследований» (Л., 1927. Вып. 2. С. 110). В центральных, вероятно, районах Казахстана для обозначения дерна использовался термин омақ, омақа (Ажигали С. Е. Образ юрты в архитектуре // Интеграция археологических и этнографических исследований. Алматы; Омск, 2004. С. 110).

62) Тумашева Д. Г. Диалекты сибирских татар. С. 185, 246, 254, 260; Татары. М.: Наука, 2001. С. 26–34.

63) В литературном татарском языке такого слова нет (устное сообщение зав. кафедрой татарского языка и литературы ТобГПИ им. Д. И. Менделеева канд. филол. наук Ф. С. Сайфулиной, июнь 2006 г.).

64) Востров В. В., Захарова И. В. Казахское народное жилище. С. 54.

65) Дерновые жилища строились в Актюбинской, Семипалатинской, Акмолинской, Тургайской облас- тях, известны они были и в Сырдарьинской области. «Даже в начале ХХ в. дерн оставался преобладаю- щим строительным материалом в ряде районов: например, в Актюбинском, Иргизском, Тургайском, Куста- найском, Атбасарском, Омском уездах, в прииртышских степях Семипалатинской области» (Востров В. В., Захарова И. В. Казахское народное жилище. С. 47).

66) Востров В. В., Захарова И. В. Казахское народное жилище. С. 55.

67) Красовский М. Материалы для географии и статистики России. Область сибирских киргизов. СПб., 1880. Ч. 3. С. 218; Костенко Л. Ф. Туркестанский край. Т. 3. С. 195–210. Подчеркнем, что эти свидетельст- ва не имеют ничего общего к прежде высказывавшемуся утверждению о довольно позднем (в ХVIII в.) возникновении у казахов постоянных зимних поселений и жилищ, несмотря на известные уже из археоло- гических изысканий данные о древних городах и оседлых поселениях в Казахстане (Востров В. В. К исто- рии развития оседлого образа жизни у казахов // Тр. Ин-та этнографии АН СССР. Нов. сер. М.; Л., 1961; Толыбеков С. Кочевое общество казахов в ХVII — начале ХIХ в. Алма-Ата, 1972). Недооценка тесной и непрерывной связи материальной культуры древних и средневековых племен и этносов с культурой сфор- мировавшегося позднее казахского народа затем была критически переосмыслена (Востров В. В., Заха- рова И. В. Казахское народное жилище. С. 10).

68) Востров В. В., Захарова И. В. Казахское народное жилище. С. 20–21, 36–37; Жолдасбаев С. Типы поселений казахов по данным археологических исследований Южного и Центрального Казахстана (ХV– ХIХ вв.) // Прошлое Казахстана по археологическим источникам. Алма-Ата, 1976.

69) Ажигали С. Е. Образ юрты в архитектуре. С. 110–111.

70) См.: Катанов Н. Ф. О погребальных обычаях тюркских племен с древнейших времен до наших дней // Изв. о-ва археологии, истории и этнографии при Казанском Императорском ун-те. Казань, 1894. Т. 12. Вып. 2. С. 109–142; Селезнев А. Г., Селезнева И. А. Сибирский ислам: Региональный вариант рели- гиозного синкретизма. С. 38–48.

71) См.: Археологическое наследие Тюменской области: Памятники лесостепи и подтаежной полосы / А. В. Матвеев, Н. П. Матвеева, А. Н. Панфилов и др. Новосибирск: Наука, 1995. С. 68–73.

72) Детальнее об этом см.: Белич И. В. Культовые места сибирских татар как историко-этнографичес- кий источник // Роль Тобольска в освоении Сибири. Тобольск: Тоб. ГПИ, 1987. С. 40–41; Он же. Цингалын- ская астана // Ислам, общество и культура: Материалы Междунар. науч. конф. «Исламская цивилизация в преддверии ХХI в.: (К 600-летию ислама в Сибири)». Омск, 1994. С. 28–30; Он же. Легенда о «Ташаткан- ском камне» // Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур. Археология, этно- графия. Новосибирск, 1995. Т. 2. С. 80–83; Он же. Методологические и методические аспекты исследова- ния астана сибирских татар // Интеграция археологических и этнографических исследований: Сб. науч. тр. Алматы; Омск: Наука, 2004. С. 38–41; Адаев В., Белич И., Зиннатуллина Г., Рахимов Р., Ярков А. О региональных особенностях ислама и почитании Астана // Региональные социокультурные процессы: Те- мат. сб. Тюмень, 2004. Вып. 2. С. 219–228.

73) Храмова В. В. Западно-сибирские татары // Народы Сибири. Сер. Народы мира. М.; Л., 1956.
74) Дневник экспедиции В. Храмовой 1949 г. // Архив МАЭ. Ф. К-1. Оп. 2, No 30. Л. 34.
75) К. Кабдулвахитов. По следам Тюменских шейхов: Историческое расследование. Тюмень: Типогр.

«Печатник», 2005. С. 29.
76) ПДА, август 1978 г. Записано от Садыкова Ислама, 1901 г. р., д. Ембаево.
77) Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в ХVII в. // Исторические зап. М.: Изд-во АН СССР,

1937. С. 67.
78) См.: Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в ХVII в. М.: Наука, 1960. С. 41; То-

милов Н. А. Тюркоязычное население Западно-Сибирской равнины в конце ХVI — первой четверти ХVII вв. С. 29–40.

79) Томилов Н. А. Тюркоязычное население Западно-Сибирской равнины. С. 54.
80) Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в ХVII в. С. 58.
81) Цит. по: Томилов Н. А. Тюркоязычное население Западно-Сибирской равнины. С. 29.
82) Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в ХVII в. С. 68–69.
83) Исхаков Д. М. Сеиды в позднезолотоордынских татарских государствах. Казань: Иман, 1997. С. 17–18. 84) Там же. С. 68–71.
85) Исхаков Д. М. Тюрко-татарские государства ХV–ХVI вв. Казань: Ин-т истории АН Респ. Татарстан,

2004. С. 52, 56, 60, 66, 73, 80–81; Он же. Сеиды в позднезолотоордынских татарских государствах. С. 20, 36–38, 40–41, 53–57, 60–64, 68–71.

156

К этимологии, семантике и истории происхождения средневекового имени г. Тюмени

86) Исхаков Д. М. Тюрко-татарские государства ХV–ХVI вв. С. 69; Ахмедов Б. А. Государство кочевых узбеков. С. 106; Исфахани Фазлаллах ибн Рузбихан. Михман-наме-йи Бухара: (Записки бухарского гостя) / Пер., предисл. и прим. Р. П. Джалиловой. М., 1976. С. 63, 77, 113, 125, 144.

87) Каталонский атлас — географическая карта, составленная в Италии в 1375 г. Была издана во Франции в 1742 г. Составлен атлас с практической целью — как маршрутная карта для итальянских куп- цов, которые вели торговлю со Средней Азией, Восточным Туркестаном и Дешт-и Кипчаком. Исчерпы- вающие сведения о ней см.: Lelewel I. Géographie du Moyen Age. Bruxelles, 1852. T. 21. P. 52–88.

88) Зубков К. И. Русский путь в Сибирь: (Опыт геополитического анализа) // Верхотурский край в исто- рии России. Екатеринбург, 1997. С. 5–6; Шашков А. Т. К истории Тайбугидской легенды // V Уральские археографические чтения. Екатеринбург, 1998. С. 73.

89) Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей. Иркутск, 1932. С. 30–33, 54; Малолетко А. М. Палеотопонимика. С. 121.

90) Белич И. В. Тура incognita // Сулеймановские чтения-2006: Материалы IХ межрегион. науч.-практ. конф. Тюмень, 2005. С. 16–22.

91) На конференции была одобрена представленная для обсуждения ученых из разных научных цен- тров Сибири и России программа «Тюмень изначальная: Историко-археологическое изучение процесса становления старейшего сибирского города». В резолюции отмечалось: «Предлагаемый для реализации проект носит научно-практический характер и ориентирован на то, чтобы в ходе комплексного изучения сохранившихся в историческом центре Тюмени культурных слоев, связанных с существованием на данной территории столицы Тюменского ханства города Чинги-Туры и возведенного на его месте в 1586 г. Тюмен- ского острога, оценить обоснованность существующих представлений о возрасте областного центра; при необходимости выработать новую концепцию его летоисчисления, а также проработать вопросы о формах и методах использования материалов названных памятников истории и культуры для развития туристиче- ского потенциала Тюмени и соответствующей инфраструктуры города».

92) Резолюция IХ Всероссийской научно-практической конференции «Сулеймановские чтения», про- шедшей 18–19 мая 2006 г. в г. Тюмени.

93) Ориентиры региональной культурной политики: Информ. вып. No 7. М.: Ин-т Наследия, 2003. С. 19–38, 40–53.

94) Культурный ландшафт как объект наследия. М.: Ин-т Наследия; СПб.: Дм. Буланин, 2004. 620 с. Тюмень, ИПОС СО РАН. 

Источник