•  

МЕТАМОРФОЗЫ ЭТНИЧНОСТИ ОБСКИХ УГРОВ

Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2020. No 3 (50)

https://doi.org/10.20874/2071-0437-2020-50-3-15

Тульский государственный педагогический университет им. Л.Н. Толстого просп. Ленина, 125, Тула, 300026 E-mail: ep_martynova@mail.ru

МЕТАМОРФОЗЫ ЭТНИЧНОСТИ ОБСКИХ УГРОВ

В 1990-е гг. в отечественной этнологии произошел разворот от исследования этносов к изучению этничности и этнической идентичности. На теоретическом уровне развернулись бата- лии между сторонниками примордиалистского и конструктивистского их понимания, которые в условиях методологического плюрализма сегодня все еще далеки от консенсуса. В то же время «все подходы к пониманию этничности не являются обязательно взаимоисключающими» [Тиш- ков, 2001, с. 233]. При анализе многогранного феномена этничности примордиализм и конструкти- визм могут быть взаимодополняющими концепциями. Как заметил А.В. Головнев: «Этничность — не косная традиция, а постоянно генерируемое явление... В зависимости от состояния элитных групп и внешних контактов этничность может нагнетаться, унифицироваться, рассеиваться, дро- биться» [2012, с. 11]. Этническая идентичность формируется социальной средой и меняется в зависимости от внешних факторов. Современный подход к изучению этничности предполагает изучение ее изменчивости (дрейфа, сдвигов, процессуальности). Цель данной статьи — проана- лизировать проявления этничности у обских угров в разные исторические эпохи (традиционное общество, советская модернизация, постсоветский период демократизации). Автор уделяет вни- мание объяснению доминирования того или иного проявления этничности. В основу работы по- ложены наблюдения автора во время экспедиций в Ханты-Мансийский автономный округ (1980– 2000-е гг.) и сведения других исследователей, почерпнутые из публикаций.

«Люди одной реки» vs инородцы

Специалисты, занимающиеся изучением обско-угорских народов, всегда признавали ва- риативность их языков, хозяйства и культуры. Даже в работах, посвященных этнологическим исследованиям двух народов в целом, выделяется специфика отдельных групп. В многочис- ленных этнографических трудах (с конца XVIII в. и до современности) описаны, хотя и с разной степенью подробности, различия в хозяйстве, типах жилищ, одежде, пище, пантеоне, ритуалах и т.п. Е.А. Пивнева посвятила специальную работу анализу классификаций и идентичностей у этих народов [2011]. Учитывая такое разнообразие, видимо, правильнее говорить о нескольких этнокультурных обско-угорских общностях, расселенных по многочисленным обским и иртыш- ским притокам.

Наряду с этнологами, языковеды отмечают значительные расхождения между диалектами хантыйского и мансийского языков. По их сведениям, в составе первого насчитывается свыше трех десятков отдельных диалектов, говоров или наречий (эти термины употребляются не дифференцированно), имеющих специфику в области фонетики, морфологии и лексики, кото- рые объединяются в три большие группы диалектов [Хайду, 1985, с. 45]. В мансийском языке выделяются четыре диалектные группы, внутри которых ― более десяти диалектов и говоров [Ромбандеева, 1989, с. 34]. Лингвисты отмечали, что расхождение внутри хантыйского и ман- сийского языков «настолько велико, что препятствует взаимопониманию представителей разных диалектов» [Народы Сибири, 1956, с. 571]. В силу этих обстоятельств не удалось разрабо- тать единые письменные нормы и сформировать единые литературные языки манси и хантов. Такие попытки предпринимались миссионерами конца XIX в. и советскими учеными 1930-х го- дов. В итоге была создана письменность для двух диалектов мансийского языка (северного и восточного), а учебная литература для хантов в разное время издавалась на шести диалектах [Напольских, 1997, с. 74, 80].

Для настоящей работы значение имеет то, как осознавали свою этничность люди, гово- рившие на разных диалектах и имевшие самобытные черты в хозяйстве и культуре? Специали- сты знают, что в прошлом ханты и манси называли себя по рекам, в бассейне которых жили. В их идентификации главную роль играла принадлежность к людям определенной реки: казым- ский народ (касум ёх), юганский народ (яун ях), ляпинский народ (сакхам махум), сосьвинский народ (тагт махум) и т.д. [Мартынова, 1998, с. 208; Соколова, 2009 с. 26, 27]. Полевые мате- риалы автора (и ряда других исследователей), собиравшиеся в конце ХХ в., свидетельствуют, что в прошлом единого самосознания ни у хантов, ни у манси не было. Так, юганские ханты не осознавали своего единства с войкарскими, а ляпинские манси ― с кондинскими. Приведу ти- пичное высказывание информантов. Например, сынские ханты говорили: «Аганские ханты ― другой народ. Мы их не понимаем, т.к. язык другой. У них одежда отличается, орнамент дру- гой». Среди разных форм самоопределения у обских угров на первом месте стояла локальная этничность (микроэтничность, по А.В. Головневу). Она основывалась «на родстве (в значении философии и технологии близости, а не факта крови), распространяемом на обитаемое про- странство в понятиях “родная земля”, “родина”» [Головнев, 2009, с. 48].

Чем же можно объяснить доминирование локальной этничности среди обско-угорского на- селения? С одной стороны, этничность является формой социальной организации культурных различий, что предполагает существование культурно отличительных групп и форм идентично- сти [Этнические группы и социальные границы, 2006, с. 15–16; Тишков, 2003, с. 60, 61]. Она ос- новывается на групповых взаимоотношениях, т.е. на самоидентификации и идентификации других [Hutchinson, Smith, 1996, p. 4; Tonkin et al., 1996, p. 21–23]. Например, осознание себя как «казымцев» (касум ёх) у населения бассейна р. Казым происходило через сопоставление с дру- гими группами хантов, по-иному разговаривающих, носивших отличающуюся одежду и т.п.

С другой стороны, этнические границы определяются интенсивностью связей внутри груп- пы. А.В. Головнев заметил, что объем устойчивых (бытовых) взаимосвязей обуславливается особенностями хозяйственного цикла и совпадает с границами распространения диалектов в обско-угорской среде [1995, с. 78]. По мнению Е.В. Переваловой, насыщенность разного рода общения (хозяйственно-бытового, торгово-обменного, культово-ритуального и т.д.) служила основой формирования локальных групп у хантов [2004, с. 211]. Традиционные способы жизне- обеспечения обских угров (рыболовство, охота, оленеводство) предполагали интенсивное об- щение в пределах бассейна реки (обского или иртышского притока). В хозяйственно- экономической сфере контакты сводились к совместному использованию рыболовных угодий в русле Оби жителями притока и торгово-обменным связям между оленными и рыболовецкими семьями, часто родственными. Добавим к сказанному, что в территориально-поселенческом отношении размещение обско-угорского населения было дисперсным, что не могло не сказать- ся на плотности контактов и неразвитости «дальних» связей.

«Люди одной реки» имели определенную генеалогическую структуру, которая включала не- сколько родовых подразделений, географически привязанных к определенным селениям. Ло- кальная этническая самоидентификация усиливалась представлениями об общности происхо- ждения. Важным представляется и ее религиозное оформление. У каждой локальной группы был дух-покровитель, который считался хозяином реки и «отвечал» за благополучие людей, проживающих в ее бассейне. К нему регулярно обращались за помощью, устраивая церемонии жертвоприношения, которые собирали вместе мужчин из разных селений. Поклонение одному божеству не только способствовало поддержанию чувства единства между членами группы, но и формированию представлений о «родстве» по духу-покровителю1.

Если «внутри» обско-угорского общности определяющим было локальное проявление эт- ничности («люди одной реки»), то «извне» фиксировались иные обозначения. В официальной лексике XIX в. (после принятия Устава 1822 г.) чаще всего использовался термин «инородцы».

1 Подробнее о родстве по духу-покровителю см.: [Перевалова, 2004, с. 240–242]. 177

Е.П. Мартынова

Наряду с ним в документах, публицистике и научной литературе употреблялись этнонимы «ос- тяки» и «вогулы». О том, как российские власти различали подданных, можно судить по материа- лам учета населения Российской империи, т.е. по ревизским переписям, которые велись по волос- тям ― низшим административным единицам. Обско-угорское население в разные годы именова- лось «крещеные остяки/вогулы», «ясашные остяки/вогулы», «бродячие остяки», «ясашные инород- цы», «инородцы». Очевидно, что власти не интересовались точной этнической дифференциацией плательщиков ясака, во внимание принимались не столько культурно-языковые характеристики, сколько социальный статус ― ясашные, инородцы. Соотнесение с этнической общностью остяков или вогулов было вторичным. В материалах переписи населения 1897 г. жители Северного При- обья были учтены как инородцы с отнесением к остякам или вогулам. Можно утверждать, что в официальном дискурсе определяющей была социально-статусная идентичность.

Обско-угорское общество, оставаясь традиционным, изменялось под воздействием внеш- них факторов (или магистральной культуры, по А.В. Головневу). Промысловое хозяйство в зна- чительной степени было товарным уже в XIX в., поскольку рыба и пушнина являлись важней- шими статьями в сибирской торговле. Торговые связи обско-угорского населения ориентирова- лись вовне, т.е. на русских перекупщиков и купцов. Авторы рубежа XIX–XX в. констатировали весьма заметные перемены в инородческом быту под влиянием торговых контактов с русскими: многие традиционные вещи вышли из употребления, на смену им пришли покупные одежда, обувь, утварь. В процессе начавшейся во второй половине XIX в. модернизации наметилось постепенное стирание культурных барьеров между разными этническими группами за счет бы- товых изменений «на русский лад» и усвоения новых стандартов поведения. Можно предполо- жить, что в случаях контактов с русскими (внешними по отношению к обским уграм), остяки и вогулы редко заявляли о своей локальной этничности. При подобном общении они, скорее все- го, обходились более общей констатацией — остяк/вогул. В свою очередь, для русских они так- же были либо остяками, либо вогулами2.

Нивелирование этничности

Революция 1917 г. и последовавшие за ней социалистические преобразования привели к существенным изменениям во всех сферах жизни страны и коренного населения в частности. Административно-правовые изменения на Тобольском Севере начались с формирования в 1926–1927 гг. родовых и туземных советов. Они создавались по принципу «матрешки»: низовые юртовые, родовые и ватажные объединялись в районные туземные со своими исполкомами, а последние подчинялись одному из районных. В Тобольском округе были сформированы восемь райтузсоветов: Казымский, Сосьвинский, Карымский, Сынский, Шурышкарский, Угот-Юганский, Тром-Юганский, Балыко-Пимский [Судьбы народов..., 1994, с. 158]. Новое административное размежевание соответствовало локальным этническим группам обских угров. Возможно, такое совпадение объяснялось тем, что районирование проходило после проведения Приполярной переписи 1926–1927 гг., которую этнографы считают фундаментально подготовленной и де- тальной (дошедшей до каждого хозяйства) [Карлов, 2010, с. 405]. Таким образом, в первое де- сятилетие советской власти локальная этничность сибирских угров получила официальное при- знание на уровне районных туземных советов. Многие историки и этнографы положительно оценивают их создание и деятельность, поскольку в глазах аборигенов они были преемниками прежней системы управления через инородческие управы, но без старшин и «князцов». Вместе с тем нужно отметить, что в создании тузсоветов усматривается важная черта национальной политики большевиков ― стремление создать этнически очерченные территории (территориа- лизация этничности). Среди населения по-прежнему оставалась актуальной локальная этнич- ность. В качестве подтверждения сошлемся на заявление жителей юрт Мозянских и Рыбацких Березовского района в Комитет Севера от 18 июня 1928 г.: жалоба на местную власть была подана от имени «казымского народа» [Судьбы народов..., 1994, с. 154].

По образному выражению Е.В. Переваловой, «ползущая» советизация 1920-х гг. сменилась в 1930-е «галопирующей» [2019, с. 155]. В 1931 г. был создан Остяко-Вогульский округ (в 1940 г. переименован в Ханты-Мансийский), а в 1932 г. построенные по этническому принципу тузем- ные советы и районы были заменены территориальными. Новые 49 советов, хотя и назывались «национальными», были созданы для всего населения, а не для «народностей» Севера, что озна-

2 В.А. Тишков обратил внимание на то, что «внешние представления о группе имеют тенденцию к генерализации и стереотипным критериям при характеристике групп» [2001, с. 230].

178

Метаморфозы этничности обских угров

чало полный разрыв с институтами инородческого управления досоветской эпохи. С 1932 г. в офи- циальных документах наряду с распространенными прежде терминами «туземцы», «туземные племена», «малые народности Севера» начали употребляться этнонимы «ханты» и «манси».

Кардинальные изменения происходили в экономике округа. Создавалась промышленность: строились кирпичные заводы, лесопильные предприятия, рыбоконсервные комбинаты; в сель- ском хозяйстве организовывались животноводческие колхозы и совхозы, молочные фермы. Конечно, они не сразу затронули коренное население. Но менялась жизнь территории, новше- ства коснулись и аборигенов. Началось трудоустройство их представителей на советских пред- приятиях, хотя до конца 1950-х гг. большая часть хантов и манси оставалась занятой в секторе традиционных отраслей хозяйства.

Вскоре начался идеологический натиск на народы Севера, ярко проявившийся в кампаниях по борьбе с шаманизмом и в культурной революции [Перевалова, 2019, с. 155]. Развернулась работа по созданию письменности на родных языках. В округе появилась целая сеть школ: пер- вой ступени, семилеток, лесопромышленных, промысловой молодежи; открылись педагогиче- ский, медицинский, оленеводческий, рыболовный техникумы, организовывались различные хо- зяйственные курсы. Во все учебные заведения активно привлекалась туземная молодежь. Для повышения идеологического уровня и коммунистического воспитания коренных народов прово- дились курсы туземного актива, открывались «красные уголки», избы-читальни. Особенно боль- шие надежды возлагались на культбазы (Сосьвинскую и Казымскую), которые являлись ком- плексными медицинскими, образовательными и культурно-просветительскими учреждениями по обслуживанию северных народов и распространению среди них советских черт быта. Широ- комасштабная культурная революция должна была «заменить все устаревшие традиции, веро- вания и обычаи цивилизованными нормами поведения и новой научной идеологией» [Слезкин, 2008, с. 255]. Все перечисленные выше действия и меры наглядно демонстрировали ассимиля- торскую стратегию советской власти по отношению к народам Севера.

В 1950-х — начале 1980-х гг. государственная политика по отношению к коренным народам Севера была направлена на их интеграцию в единую советскую семью народов. В хозяйствен- ной сфере это проявлялось в кампании по переводу на оседлость (началась в конце 1930-х гг.), переходе к сельскохозяйственным работам в поле или на ферме вместо традиционных рыбо- ловства, охоты, оленеводства. Так называемое укрупнение вызвало значительные перемеще- ния населения внутри территории расселения обских угров и привело к появлению больших по численности поселков (Шеркалы, Сосьва, Лямино, Угут, Варьеган и т.д.). Это нарушило тради- ционную систему расселения хантов и манси по локальным и генеалогическим группам. Рази- тельные перемены происходили в быту: переезд во вновь построенные типовые дома, ношение покупной одежды, покупка населением бытовой техники, телевизоров, холодильников и т.п. Самобытная материальная культура повсеместно вытеснялась промышленно произведенными советскими товарами.

Начался отток коренного населения в быстро растущие города округа, появившиеся на волне нефтегазового освоения. В свою очередь, в крупные поселки увеличился приток мигран- тов, они стали многонациональными. В результате значительно увеличилось число межэтниче- ских браков. Смешанные браки нередко приводили к смене этничности, так как потомки от таких браков предпочитали выбирать русскую национальность. Среди поселковых и городских групп хантов и манси происходили существенные сдвиги в системе коммуникаций, ментальных ори- ентирах и поведенческих стратегиях, особенно среди молодежи. По мере утверждения общесо- ветских стандартов жизни и приближения к социальной (в том числе этнокультурной) однород- ности этничность все больше и больше нивелировалась. Она стала ассоциироваться лишь с записью в паспорте. Традиционная локальная этничность стала забываться. Многие предста- вители молодого и среднего поколения хантов и манси не проявляли интереса к собственной этноистории, генеалогии, дистанцировались от самобытной культуры и обычаев. Все это вос- принималось как устаревшее и ненужное в современной жизни.

Одновременно менялось языковое сознание обских угров. Советская языковая политика предполагала переход на русский язык как язык межнационального общения. В результате школьной реформы 1958 г. в смешанных по национальному составу селениях округа билин- гвизм стал заменяться русскоязычием. Информанты вспоминали, что в 1960–1970-е гг. незна- ние русского языка становилось поводом для насмешек. Тот, кто говорил по-русски не очень хорошо, считался необразованным. Характерной чертой поведения было то, что в присутствии

179

Е.П. Мартынова

русских неприлично говорить на родном языке, дескать «могут говорить непристойности о нем, а он вашего языка не понимает». Данный ментальный концепт долго сохранялся в сознании. Происходила стигматизации малочисленных народов. В годы победившего социализма русская доминирующая культура воспринималась как передовая, а традиционная культура северян ― как отсталая. Нередко можно было наблюдать высокомерно-пренебрежительное отношение к хантам и манси со стороны русскоязычных односельчан.

На фоне таких существенных перемен проходила интеграция обско-угорского населения в советское общество и одновременно ― консолидация разных локальных этнических групп об- ских угров в два народа ― ханты и манси. Мысль о том, что их окончательное оформление произошло лишь в ХХ в., уже высказывалась угроведами [Федорова, 1999, с. 63, 64]. Название округа «Ханты-Мансийский» сыграло немаловажную роль в закреплении в сознании населения хантыйской или мансийской этничности. Е.А. Пивнева совершенно справедливо поставила во- прос: «И кто знает, какая этническая идентичность была бы у современных хантов и манси, ес- ли бы созданный в 1930 г. национальный округ назвали, например, «Югорским»? [2011, с. 59]. Нужно иметь в виду, что в СССР этничности придавалась официальное значение, ее регистри- ровали в паспортах. Да и во многих других документах обязательно требовалось указание на- циональности. Такой юридическо-психологический момент, безусловно, оказывал существен- ное влияние на этническое самоопределение населения страны. Запись в паспорте («хант» или «манси») оказалась важным фактором сдвига этничности от локальной к официальной. Опре- деленную роль в закреплении такой этничности сыграли представители интеллигенции, полу- чившие образование в Ленинграде в Институте народов Севера, где они считались представи- телями либо хантов, либо манси.

КМНС/коренные/аборигены

С началом перестройки дискурс о коренных народах резко изменился. Общественность уз- нала о «больших проблемах малых народов»: развале традиционных отраслей хозяйства, упадке колхозов и совхозов, экологических проблемах в местах их проживания, ухудшении бла- госостояния и люмпенизации жителей поселков. В ходе обсуждения этих актуальных проблем активно проявили себя лидеры из коренных народов Ханты-Мансийского автономного округа. Они оказались в первых рядах борцов за демократию, права народов, а вскоре смогли проде- монстрировать восприимчивость к западным ценностям и высокую адаптивность к рыночным отношениям [Перевалова, 2019, с. 241]. В какой-то степени этнолидеры находились в оппози- ции государству, что отвечало целям осознания общности интересов коренными народами и мобилизации этничности, в ряде случаев выходящей за пределы региона и страны [Duck, 1985, р. 57; Pain, 1985, р. 1–18].

В постсоветский период этничность хантов и манси, «уснувшая» в советские годы, внезап- но и громко «пробудилась», превратившись в мощный созидательный фактор. Обско-угорская этническая мобилизация развернулась в разных направлениях: решение вопросов землеполь- зования и экологической безопасности в условиях интенсивного нефтегазового освоения, раз- витие оленеводства, создание родовых общин как особых органов хозяйствования и само- управления, поддержка родных языков, возрождение традиционной культуры [Мартынова, 2019]. Мощное этнокультурное движение, развернувшееся в округе, изучено Е.А. Пивневой [2016]. Благодаря этой активной этновосстановительной и этнопросветительской деятельности изменился статус традиционных культур коренных народов Югры: если в советские времена они соотносились с определениями «отсталые», «периферийные», то в 1990-е гг. их начали называть «уникальными», «самобытными».

С конца 1980-х гг. в округе широкое распространение получил термин КМНС (коренные ма- лочисленные народы Севера). Прилагательное «коренные» подчеркивало привязанность к земле и соответствовало идее этнолидеров о защите прав на территории от экспансии про- мышленных компаний для развития традиционных отраслей хозяйства. Помимо этого, он пред- полагал ряд преимуществ, гарантированных законом (льготы при получении жилья, в образо- вании, денежные компенсации). Принадлежать к КМНС стало настолько привлекательным, что это привело к росту численности. Приведу показательный пример. В 2002 г., при работе в архи- ве Березовского района ХМАО со статистическими показателями, выяснилось, что с 1988 по 1993 г. численность КМНС района варьировалась в пределах 2900–3200 чел. В 1994 г. их на- считывалось уже 6100, а в последующие годы ― около 6100–6300 чел. Такой рост числа абори-

180

Метаморфозы этничности обских угров

генов (в два раза!) значительно выше возможностей естественного воспроизводства населе- ния. Новые манси и ханты появились за счет того, что потомки от смешанных браков сделали выбор в пользу аборигенной национальности. Кроме этого часть взрослого населения прошла через процедуру изменения записи в «пятой графе» паспорта.

В итоге процессов этнического и религиозного возрождения 1990-х гг. в современной Югре сформировались разные уровни идентичности коренных народов, которые манифестируются при определенных обстоятельствах. Первый уровень ― это надэтничность «коренные» или «аборигены». Она появилась на волне общественного подъема, когда феномен «коренных на- родов» стал важным инструментом в политике округа (и других регионов страны, где они про- живали). Термины «КМНС», «аборигены», «коренные» прозвучали (и продолжают звучать) в общественных дискуссиях и науке. Распространению надэтнической идентичности в немалой степени способствовали международные связи (общественно-политические и научные), уста- новленные общественными активистами, деятелями науки и культуры с представителями род- ственных финно-угорских народов (Венгрия, Финляндия, Эстония) и индейцами (США, Канада). Для людей такая надэтничность важна, когда они сталкиваются с необходимостью защитить свои права. Например, при получении квартиры или распределении рыболовных квот. Второй уровень ― официально принятая этническая идентичность, которая отражается в этнонимах «ханты», «манси» или «ненцы». Ее репрезентации уделяется большое внимание в этнокуль- турной политике округа (проведение праздников, фестивалей, деятельность фольклорных кол- лективов и т.д.). Наконец, третий уровень ― традиционная локальная этничность. Она не вос- требована официально, но остается актуальной для многих представителей хантов и манси, когда они обсуждают свои родословные, шьют традиционную одежду, участвуют в ритуалах.

Обско-угорская этничность менялась во времени. Порожденная конкретными природно- географическими условиями локальная микроэтничность длительное время уживалась с офи- циальной сословной. В советские времена локальные идентичности постепенно вытеснялись общепринятыми названиями «ханты» и «манси». Постсоветская дестигматизация коренных на- родов Севера привела к множественности форм их самоопределения.

Финансирование. Статья выполнена при финансовой поддержке РФФИ по проекту No 18-05-60040 «Новые технологии и социальные институты коренного населения Российской Арктики: возможности и риски».

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Источники
Судьбы народов Обь-Иртышского Севера (Из истории национально-государственного строительства.

1822–1941 гг.): Сборник документов. Тюмень: ГАТО, 1994. 319 с.

Литература
Головнев А.В. Говорящие культуры: Традиции самодийцев и угров. Екатеринбург: УрО РАН, 1995. 607 с.

Головнев А.В. Дрейф этничности // УИВ. 2009. No 4 (25). С. 46–55.
Головнев А.В. Этничность: Устойчивость и изменчивость: (Опыт Севера) // ЭО. 2012. No 2. С. 3–12. Карлов В.В. Народы Северо-Восточной Евразии в XIX и XX вв. М.: КДУ, 2010. 476 с.
Мартынова Е.П. Очерки истории и культуры хантов. М.: ИЭА РАН, 1998. 235 с.
Мартынова Е.П. Обско-угорская этническая мобилизация // Вестник угроведения. 2019. Т. 9. No 2.

С. 363–372.
Напольских В.В. Введение в историческую уралистику. Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН, 1997. 268 с.
Народы Сибири / Ред. М.Г. Левин, Л.П. Потапов. М.; Л: Изд-во АН СССР, 1956. 1083 с.
Перевалова Е.В. Северные ханты: Этническая история. Екатеринбург: УРО РАН, 2004. 414 с. Перевалова Е.В. Обские угры и ненцы Западной Сибири: Этничность и власть. СПб.: МАЭ РАН, 2019. 350 с. Пивнева Е.А. «Мы одни, но все мы разные»: Об обских уграх, классификациях и этничностях // УИВ.

2011. No 2 (31). С. 57–62.
Пивнева Е.А. Институты и практики «этновосстановления» у народов Западной Сибири (по обско-угорским

материалам) // Вестник ТГУ. История. 2016. No 5 (43). С. 8–89.
Ромбандеева Е.И. Мансийский язык. Л.: Просвещение, 1989. 240 с.
Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: Новое литературное обозре-

ния, 2008. 512 с.
Соколова З.П. Ханты и манси: Взгляд из XXI в. М.: Наука, 2009. 756 с.
Тишков В.А. Этнология и политика: Научная публицистика. М.: Наука, 2001. 240 с.

181

Е.П. Мартынова

Тишков В.А. Реквием по этносу: Исследования по социально-культурной антропологии. М.: Наука, 2003. 544 с.

Федорова Е.Г. Обские угры: Вехи этнической истории // Народы Сибири в составе Государства Рос- сийского: (Очерки этнической истории). СПб.: Европейский дом, 1999. С. 5–68.

Хайду П. Уральские языки и народы. М.: Прогресс, 1985. 430 с.

Этнические группы и социальные границы: Социальная организация культур: Сб. статей / Под ред. Ф. Барта; Пер. с англ. М.: Нов. изд-во, 2006. 200 с.

Dyck N. Aboriginal Peoples and Nation-States: An Introduction to the Analytical Issues // Indigenous Peoples and the Nation-State: «Fourth World» Politics in Canada, Australia and Norway. Newfoundland: Institute of Social and Economic Research Memorial University of Newfoundland, 1985. P. 5–26.

Hutchinson J., Smith A.D. Introduction // Ethnicity. N. Y.: Oxford University Press, 1996. P. 3–14.
Paine R. The claim of the Fourth World // Native Power. Oslo, 1985. P. 53–69.
Tonkin E., McDonald M., Chapman M. History and Ethnicity // Ethnicity. N. Y.: Oxford University Press, 1996.

P. 24–28.

Источник