•  

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ РАННЕАНДРОНОВСКИХ ЗАХОРОНЕНИЙ ПРИТОБОЛЬЯ СО СЛЕ- ДАМИ ОГНЯ

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ РАННЕАНДРОНОВСКИХ ЗАХОРОНЕНИЙ ПРИТОБОЛЬЯ СО СЛЕ- ДАМИ ОГНЯ

Свидетельства совершения ритуалов захоронения с использованием огня отмечены при рас- копках многих андроновских могильников, причем не только федоровских, для которых они счита- ются наиболее характерными, но и алакульских [Сорокин, 1962, с. 53, 54; Фeдорова-Давыдова, 1973; Хлобыстина, 1976; Зданович, 1988, с. 143; Усманова, 1985; 1987; 1988; 1991; 1992а; 1992б], а также несколько более древних [Генинг, 1977, с. 70–72]. При этом сосуществование в алакульской погребальной обрядности ингумации как основного способа погребения умерших и значительно более редкой их кремации обычно объяснялось гипотезами об особом положении лиц, погребен- ных с использованием огня, специфических причинах их смерти, а также рассматривалось как свидетельство взаимодействия алакульских и федоровских групп. Изучение материалов алакуль- ских некрополей подтаежного Притоболья и сопредельных районов если и не опровергает эти за- ключения, то, во всяком случае, демонстрирует возможность принципиально иной интерпретации раннеандроновских могил со следами совершения огненных ритуалов.

В конце 1970 — начале 1990-х гг. на территории подтаежного Притоболья, где северная за- уральская лесостепь переходит в подзону мелколиственных лесов — своего рода южную кромку западносибирской тайги, было исследовано сразу несколько памятников алакульской культуры. В их числе Чистолебяжский некрополь на севере Курганской области, раскопки которого в конце 70- х гг. были начаты В. А. Могильниковым [Могильников, 1980; 1984; Могильников, Куйбышев, 1991] и продолжены автором данной статьи [Матве-ев, Матвеева, 1984; Матвеев, Асташкина, Никитина, 1989], а также расположенный на юге Тюменской области Хрипуновский могильник, открытый и исследованный экспедицией ИПОС СО РАН совсем недавно [Матвеев, Матвеева, Зах и др., 1994]. Эти памятники, как и поселение Ук 3 у г. Заводоуковска, изученное в 1988–1989 гг. екатеринбург- скими археологами [Корякова, Стефанов, Стефанова, 1991], можно обоснованно соотнести с са- мой северной из ныне известных групп алакульского населения, сформировавшейся на перифе- рии андроновского мира достаточно рано — не позднее чем в первой четверти II тыс. до н. э. и, безусловно, относящейся к дофедоровскому периоду [Матвеев, Матвеева, Зах и др., 1994, с. 16– 18; Матвеев, 1995].

При раскопках Чистолебяжского и Хрипуновского могильников изучено 115 погребений эпохи бронзы: 90 в первом из названных памятников и 25 во втором. В количественном отношении полу- ченная выборка уступает сериям захоронений, исследованных в лесостепном Притоболье и со- предельных с ним районах Урала и Казахстана. Тем не менее она позволяет охарактеризовать некоторые особенности обряда захоронения раннеандроновских групп данного района, погре- бальные сооружения и ритуалы которых долгое время оставались совершенно неизученными.

В силу того что ни один из рассматриваемых некрополей не исследован полностью и боль- шинство обнаруженных в них гробниц оказались разграбленными, их материалы почти не пригод- ны для палеодемографических реконструкций. Однако составить хотя бы самое общее представ- ление об основных категориях лиц, погребенных в данных могильниках, все же необходимо.

В общей сложности в изученных гробницах обнаружены останки 72 человек, 43 из которых были захоронены в Чистолебяжском, а 29 — в Хрипуновском некрополе. Судя по имеющимся па- леоантропологическим материалам, каждый из этих памятников характеризуется достаточно своеобразным возрастным составом умерших (табл.).

В первом преобладают останки детей (86,1 %), а во втором — взрослых (62,1 %), хотя не ис- ключено, что это различие связано с недостаточной репрезентативностью выборки, характери- зующей захоронения Хрипуновского могильника. Видимо, более достоверную картину рисует сум- марная палеоантропологическая серия, примерно треть которой составляют взрослые, а осталь- ную часть — дети и лица, принадлежавшие к юношеской возрастной группе, смертность в которой, судя по всему, была относительно невысокой. Среди детских захоронений обоих некрополей до-

минируют погребения умерших до 7 лет. В Чистолебяжском могильнике они составляют более по- ловины (19 из 37), в Хрипуновском — четыре пятых (8 из 10) от числа всех детских захоронений. Материалы первого из данных памятников указывают на очень высокую младенческую смертность в оставившей его группе: две трети детей возрастной категории до 7 лет (12 из 19) умерли на пер- вом году жизни. До 7 лет скончался и каждый третий ребенок, погребенный в Хрипуновском мо- гильнике. В группе взрослых преобладали лица, умершие в возрасте от 20 до 35 лет, останки ко- торых примерно в равном количестве найдены в обоих исследованных могильниках. Только в Хрипуновском некрополе, и то в минимальном количестве, обнаружены останки людей, скончав- шихся между 35 и 55 годами. Ни одно из изученных захоронений не содержало костей, которые принадлежали индивидам следующей возрастной группы.

На основании сказанного можно предполагать, что для андроновских групп, обитавших в подтаеж- ном Притоболье, была характерна очень высокая детская (в том числе младенческая) смертность, относительно низкая общая продолжительность жизни и свойственная многим архаичным общест- вам структура взрослого населения, в котором удельный вес старших возрастных групп был срав- нительно невелик. Близкие демографические показатели получены М. П. Грязновым при анализе материалов Алакульского могильника [Грязнов, 1956, с. 24], а В. С. Соро-киным — по результатам раскопок некрополя Тасты-Бутак 1 [Сорокин, 1962, с. 52]. Высокий уровень детской смертности и низкая продолжительность жизни характерны и для многих других доисторических обществ Евра- зии [Алексеев, 1972; Дремов, 1979; Зяблин, 1977, с. 19; Козинцев, 1971].

Возрастной состав погребенных в Чистолебяжском и Хрипуновском могильниках (1)

Возрастная группа

Infantilis I (до 7 лет)

Infantilis II (7–14 лет)

Дети (возраст не определен)

Суммарно . . .

Juvenilis (14–19 лет)

Adultus (20–35 лет)

Maturus (35–55 лет)

Senilis (более 55 лет)

Взрослые (возраст не определен)

Суммарно . . .

Итого . . .

* Одному из этих погребенных, судя по клыку, найденному в могиле 13, было около 50 лет.

Таблица

Чистолебяжский могильник

Хрипуновский могильник

Всего

Ко- лич.

%

Ко- лич.

%

Ко- лич.

%

19

44,2

8

27,6

27

37,5

6

14,0

2

6,9

8

11,1

12

27,9

12

16,7

37

86,1

10

34,5

47

65,3

1

2,3

1

3,4

2

2,8

4

9,3

3

10,4

7

9,7

1

3,4

1

1,4

 

1

2,3

14*

8,3

15

20,8

5

11,6

18

62,1

23

31,9

43

100,0

29

100,0

72

100,0

Преобладание в полученной выборке останков детей осложняет решение вопроса о том, како- во было соотношение лиц мужского и женского пола среди погребенных в исследованных могиль- никах. В результате анализа палеоантропологического материала, происходящего из одиночных, парных и коллективных гробниц, удалось установить пол лишь 22 человек, умерших в юношеском и взрослом возрасте, среди которых оказалось 10 женщин и 12 мужчин.

Несмотря на то, что ингумация является, видимо, основным способом захоронения в Чисто- лебяжских и Хрипуновских курганах, иногда в погребальных обрядах общин, оставивших эти мо- гильники, использовался огонь, роль которого в данных ритуалах была, судя по всему, далеко не однозначной.

Рис. 1. План и инвентарь могилы 6 кургана 21 Чистолебяжского могильника.

Следами огненных ритуалов являются остатки костров, которые разводились в некотором удалении от гробниц. Участки прокаленной земли обнаружены при раскопках пяти погребальных сооружений Чистолебяжского могильника (кург. 3, 4, 6, 20 и 23). Количество прокалов на площади курганов варьирует от 1 до 4 и, как правило, не соответствует количеству могил. Сосудов, обож- женных костей и каких бы то ни было других предметов рядом с кострищами обычно не оставляли, поэтому судить об их назначении трудно. Ясно только, что для отогревания замерзшей земли — если допустить, что часть могил сооружались в зимний период, — эти костры не использовались. Один из прокалов, зафиксированных в кургане 4, частично перекрывал заполнение центральной гробницы и на этом основании может рассматриваться как более поздний, возможно связанный с обычаями поминовения усопших. На исследованной площади Хрипуновского могильника подоб- ных прокалов не обнаружено. Зато остатки костра зафиксированы на дне совсем небольшой ямы, не содержавшей ни останков умершего, ни каких-либо вещей.

Другим вариантом использования огня в погребальных церемониях являлось сожжение бре- венчатых домовин — не гробов в нашем понимании этого слова, а бревенчатых конструкций, от- даленно напоминавших миниатюрные домики, которые сооружались на дне многих могильных ям. Следы этого обряда обнаружены при исследовании трех могил Чистолебяжского некрополя (кург. 11, мог. 1; кург. 18, мог. 1; кург. 21, мог. 6) (рис. 1) и пяти гробниц Хрипуновского могильника (мог. 4, 7, 8, 10 и 29) (рис. 2–4). Разграбленность большинства из них затрудняет восстановление деталей рассматриваемого ритуала. Так, на дне одной (ЧМ, кург. 11, мог. 1) удалось зафиксировать лишь легкий прокал, намечавший контуры несохранившейся домовины. В другой (ЧМ, кург. 18, мог. 1) наряду с пятнами обожженной глины обнаружена часть обгоревшего бревна или плахи. В третьей (ЧМ (2), кург. 21, мог. 6; см. рис. 1) обуглившиеся бревна прямоугольной рамы и той части ее попе- речного перекрытия, которая не была нарушена грабителями, сохранились значительно лучше, как и обожженный глинистый грунт, заполнявший пространство между краем земляной ямы и стен- ками домовины. Примерно в таком же состоянии дошли до нас и обгоревшие конструкции в гроб- ницах Хрипуновского могильника, хотя одна из них была разрушена карьером.

Нет оснований сомневаться в том, что сожжение домовин производилось после размещения в них тел умерших и погребального инвентаря. При исследовании парной могилы 7 Хрипуновского некрополя установлено, что лицевые кости черепа одного из погребенных, находившиеся ближе к стенкам домовины, были сильно обожжены, тогда как остальные части скелетов и все обнаружен- ные в данной гробнице вещи не имели следов воздействия огня (см. рис. 2). Довольно сильно обожженным оказался и сосуд из могилы 4 того же памятника.

Составить представление о круге лиц, при погребении которых практиковалось поджигание домовин, непросто. Судя по размерам, лишь одна из рассматриваемых гробниц — могила 4 Хри- пуновского некрополя (1,3? 0,9? 0,3 м) — могла являться детской. Остальные погребальные каме- ры отличаются значительно большей величиной и, скорее всего, были сооружены для захороне- ния взрослых. В четырех из них (ЧМ, кург. 11, мог. 1; кург. 18, мог. 1; кург. 21, мог. 6; ХМ, мог. 10) никаких останков погребенных не сохранилось, зато в трех остальных (ХМ, мог. 7, 8 и 29) присут- ствовали только кости взрослых.

Рис. 2. План и инвентарь могилы 7 Хрипуновского могильника.

Примечательно, что среди лиц, покоившихся в данных гробницах, мужчин, видимо, не было вовсе. В одной из них (ХМ, мог. 7) сохранились скелет женщины 20–25 лет и нижняя часть другого женского костяка, рядом с которыми найдены бронзовые украшения, подвески из просверленных зубов животных и остатки берестяного туеска (?); во второй (ХМ, мог. 8) найдены кости стоп двух взрослых, по крайней мере один из которых, судя по уцелевшим в могиле украшениям (бронзовые бусы, пронизки), являлся женщиной (см. рис. 3); в третьей (ХМ, мог. 29) обнаружен фрагмент че- люсти женщины 30–35 лет, а также набор типично женских украшений и амулетов (см. рис. 4). Предполагать захоронение женщины можно и в могиле 6 кургана 21 Чистолебяжского некрополя, где кости не сохранились, но была обнаружена бронзовая бусина.

Рис. 3. План и инвентарь могилы 8 Хрипуновского могильника.

Еще один вариант использования огня в погребальных церемониях предусматривал сожжение тела умершего на стороне. Свидетельства совершения этого обряда зафиксированы лишь однаж- ды — при вскрытии могилы 25 Хрипуновского могильника (рис. 5). Несмотря на то, что в нижней части она была заполнена прокаленным глинистым грунтом с углями, ее стенки не имели следов воздействия огня и высокой температуры. На самом дне погребальной камеры зафиксирована линза мешаного грунта с вкраплениями угольков, комочков обожженной глины и мельчайших фрагментов пережженных костей, а у северо-западного угла — крупный обломок обгоревший пла- хи или бревна, придавивший находившиеся на дне фрагменты придонной части глиняного сосуда. Видимо, яма была засыпана прогоревшими остатками погребального костра, разведенного на сто- роне, на глинистой поверхности. У западной стенки могилы, за ее пределами, обнаружены побы- вавшие в костре черепки. Показательно, что, судя по найденным в могиле вещам (бронзовая бу- сина, несколько обломков круглой бронзовой бляшки, остатки берестяного изделия со следами прошивки по краю), кремированные останки, помещенные в данную гробницу, также принадлежали женщине.

Следы аналогичных ритуалов отмечены и в алакульских памятниках сопредельных районов. При раскопках могильника Ермак 4 выявлены единичные случаи как сожжения домовины, так и кремации умерших вне погребальных камер [Хабарова, 1993]. Свидетельства совершения того и другого обряда обнаружены Т. М. Потемкиной в андроновских могильниках лесостепного Притобо- лья. Сгоревшая бревенчатая конструкция с грудкой сожженных костей внутри зафиксирована в

могиле 1 некрополя Раскатиха [Потемкина, 1985, с. 226]. Углистые пятна прослежены над несколь- кими большими и малыми гробницами Верхней Алабуги, содержавшими остатки домовин [Там же, с. 175, 198].

Лучше других сохранилась большая (2,6×2,4 м) могила 6 данного памятника. В ней находилась подпрямоугольная конструкция, сложенная из обтесанных бревен толщиной 20–30 см, с остатками поперечного перекрытия из плах. Верхняя часть последних обгорела, углистый слой толщиной 1–2 см отмечен и на дне погребальной камеры. По заключению автора раскопок, на перекрытии домо- вины был разведен огонь, после чего оно рухнуло, завалив тела погребенных, и вследствие этого некоторые кости умерших и отдельные предметы оказались обожжены. В могиле были захороне- ны два подростка 12–16 лет, ориентированных в восточном направлении и уложенных у противо- положных стенок домовины. В головах одного из них находились два сосуда, бронзовые нож и тесло, кремневый наконечник стрелы и две бронзовые подвески в полтора оборота, покрытые зо- лотой фольгой; в области шейных позвонков и ниже — три низки бронзовых бус, видимо входив- ших в состав накосника; на костях предплечий — два желобчатых браслета; у кистей рук — четыре бронзовых перстня со спиралевидными окончаниями; около костей таза — еще три кремневых на- конечника стрел; на дистальной части берцовой кости — две низки бронзовых бус, скорее всего являвшихся украшением обуви. В изголовье и в ногах второго погребенного, костяк которого был сильно нарушен, стояло по два сосуда. Рядом с одним из них, размещенным в головной части мо- гилы, обнаружены шлифованный каменный пест, шило с остатками деревянной рукояти, кремне- вый наконечник стрелы и астрагал барана, а чуть ниже — обломки бронзовых бляшек, два брасле- та и еще одно шило. В головах этого погребенного найдены также остатки берестяного туеска с тисненым орнаментом и следами прошивки по верхнему краю. В нем лежали два бронзовых пер- стня с закрученными в спирали концами, накосное украшение, состоявшее из округлых бронзовых бляшек с отверстиями и ребристых обойм с остатками кожаных шнуров внутри, две округлые в се- чении ребристые пронизи на таких же шнурах, ромбическая подвеска, два клыка кабана и кремне- вый наконечник стрелы [Там же, с. 183, 185, рис. 81, 82, 83, 1–5].

Палеоантропологические определения пола погребенных в данной могиле отсутствуют, одна- ко, судя по набору вещей, здесь были погребены две девушки или молодые женщины. Анализ ин- вентаря алакульских захоронений показывает, что ни бронзовые ножи, ни наконечники стрел не могут служить индикаторами мужского пола умерших. Так, бронзовый обоюдоострый кинжал обна- ружен рядом с костями юной женщины в коллективной могиле 13 Хрипуновского могильника [Мат- веев, Матвеева, Зах и др., 1994, рис. 4, 1, 2]. О том, что аналогичные предметы не являлись ча- стью специфически мужского погребального инвентаря, свидетельствуют примеры ряда захороне- ний могильников Верхняя Алабуга [Потемкина, 1985, табл. 17], Камышное 1 [Там же, с. 229, 233], Ермак 4 [Сотникова, 1990, с. 21], Лисаковский [Усманова, 1992б, с. 100], Бестамак [Калиева, Кол- бин, Логвин, 1992, с. 59] и др., где ножи находились рядом с умершими женщинами или вместе с женскими украшениями.

Рис. 4. План и инвентарь могилы 29 Хрипуновского могильника.

Не являются обязательным атрибутом мужских захоронений и каменные наконечники стрел. В Чистолебяжском могильнике они найдены не только в парном погребении мужчины и ребенка (кург. 6, мог. 1) и коллективных захоронениях лиц разного пола (кург. 6, мог. 3), но и в одной из женских могил (кург. 3, мог. 2). При этом в большинстве гробниц вместе с наконечниками обнару- жены бронзовые и пастовые бусы, а также другие украшения. Аналогичные случаи не раз фикси- ровались при раскопках синхронных могильников на сопредельных территориях. В могиле 2 курга- на 13 Алакульского могильника, например, кремневый наконечник стрелы найден вместе с бронзо- выми и пастовыми бусами, подвеской из клыка животного и роговым псалием, которые сопровож- дали трех умерших: видимо, пожилую женщину и двух взрослых мужчин [Сальников, 1952, с. 56, 57]. В могиле 35 Верхней Алабуги наконечники стрел найдены вместе с останками взрослой жен- щины [Потемкина, 1985, табл. 17]. Вместе с типично женским инвентарем каменные, костяные и бронзовые наконечники обнаружены в захоронениях могильников Кулевчи 6 [Вино-градов, 1984, с. 139], Жаман-Узен 2 [Ава-несова, 1975, с. 112], Увакском [Федорова-Давыдова, 1962, с. 18], Ермак 4 [Сотникова, 1990, с. 21] и некоторых других.

Поддерживая концепцию индоиранской этнолингвистической принадлежности андроновских групп, логично трактовать случаи обнаружения наконечников стрел рядом с женскими костяками как еще один, хотя и частный аргумент в ее пользу. В заговорах “Атхарваведы” стрелы не раз вы- ступают как магическое средство, призванное обеспечить успешное зачатие сына. “Да войдет за- родыш-мальчик в твое лоно, как стрела в колчан!” — говорится в одном из них [Атхарваведа, III, 23]. Согласно традиционным комментариям, этот и подобные ему заклинания сопровождались ри- туальными действиями с использованием стрел: их ломали над головой женщины, и обломки она брала себе, чтобы носить их в качестве амулетов [Атхарваведа, 1989, с. 224–227, 372]. Не исклю- чено, что именно такими амулетами служили наконечники стрел, входившие в состав инвентаря перечисленных выше женских захоронений. Вполне вероятно также, что аналогичную семантиче- скую нагрузку несли металлические пластинчатые подвески — принадлежность накосных украше- ний андроновских женщин [Кривцова-Гракова, 1948, с. 68, рис. 39; Виноградов, 1984, с. 139, 142, 143, 147; Евдокимов, Усманова, 1990, с. 67–70, рис. 1; Генинг, Зданович, Генинг, 1992, с. 192, 194, рис. 99].

Возвращаясь к материалам, свидетельствующим о связи женских алакульских захоронений с огненными ритуалами, нельзя не упомянуть о данных, полученных Н. Б. Виноградовым при иссле- довании могильника Кулевчи 6 на юге Челябинской области. В одной из полуопустошенных гроб- ниц этого некрополя, у края которой фиксировался прокал (кург. 1, мог. 3), обнаружены останки двух умерших и вместе с ними обломки бронзового браслета, очковидная бронзовая подвеска, ук- рашения из створок раковин и зубов животных, костяные наконечники стрел, бронзовые и пасто- вые бусы, а также обломки как минимум трех сосудов [Виноградов, 1984, с. 139]. В другой могиле, сооруженной, судя по ее небольшим размерам, для ребенка, поверх кремированных останков по- койного были положены два бронзовых браслета [Там же, с. 140, 141].

Рис. 5. План и инвентарь могилы 25 Хрипуновского могильника.

Еще более выразительную картину рисуют материалы третьего из захоронений (кург. 3, мог. 2), в которых обнаружены следы совершения церемоний с использованием огня. Остатков домо- вины в ней, как и в других погребальных камерах могильника, зафиксировать не удалось (3), одна- ко и в северной и в южной ее половинах сохранилось по скоплению мелких кальцинированных кос- тей с угольками, что в совокупности с инвентарем захоронения позволяет рассматривать его как парное, совершенное по обряду трупосожжения. Размещение кремированных останков покойных и их вещей позволило Н. Б. Виноградову предположить, что возле противоположных стенок могиль- ной ямы в момент захоронения находились ориентированные в одном направлении (на ЗЮЗ) “кук- лы” с прахом усопших [Там же, с. 151]. И хотя это всего лишь гипотеза, следует признать, что предметы, оставленные рядом с пережженными костями, были расположены примерно в таком порядке, в каком они должны были находиться, если бы на дне гробницы лежали трупы умерших.

Рядом с прахом одного из них в головной части могилы обнаружены сосуд и три ребра живот- ного — остатки куска грудинки коровы или лошади (судя по размерам костей). Второй горшок по- ставлен ближе к центру могильной ямы. Туда, где должна была находиться голова покойного, по- верх пережженных костей положен накосник, состоявший из двух рядов бронзовых обоймочек с листовидными (стреловидными?) подвесками на концах. В противоположном конце скопления кремированных останков сохранились две низки бронзовых бус, как на щиколотках покойниц во многих других андроновских погребениях. Скорее всего, сюда положили обувь умершей. Непода- леку от накосника и сосуда, стоявшего в головной части гробницы, компактно размещался еще один набор украшений, видимо находившийся в какой-то емкости (мешочке или туеске). В набор входили семь бронзовых браслетов и два височных кольца; восемь бронзовых подвесок в полтора оборота, обернутых золотой фольгой, и фрагменты еще одной (?) без фольги; накосник, состояв- ший из крупных бронзовых обойм с чеканным орнаментом, проволочных и пластинчатых пронизей, а также большого количества бронзовых и пастовых бусин; разнообразные подвески: две бронзо- вые ромбические, пять крестовидных, несколько изготовленных из створок раковин и зубов волка.

Останки второго кремированного находились в северной половине погребальной камеры, куда были помещены два других сосуда, большой камень и еще один кусок грудинки лошади или коро- вы. Неподалеку от пережженных костей обнаружено большое количество бронзовых и пастовых бусин, фрагменты двух бронзовых пластинок и семь бронзовых браслетов [Виноградов, 1984, с. 142, 143, 145, рис. 2–4]. Инвентарь данного захоронения также свидетельствует о том, что в моги- ле находились останки двух лиц женского пола.

Детский скелет с бронзовыми браслетами на костях предплечий и низками бронзовых бус в области голеностопного сустава обнаружен под обгоревшим деревянным настилом над могилой 19 Алакульского некрополя [Сальников, 1952, с. 60].

Приведенный обзор позволяет констатировать сходство обрядов сожжения домовин и крема- ции умерших, которые совершались жителями предтаежного Притоболья и алакульским населе- нием сопредельных территорий, хотя в каждом из этих районов названные ритуалы сопутствовали захоронению очень ограниченного круга людей. При этом обращает на себя внимание, что не только в нашей серии, но и в Зауралье в целом, насколько об этом можно судить по имеющимся данным, кремации и сожжению в могилах подвергались исключительно (?) лица женского пола, причем разных возрастов. Видимо, это характерно и для других областей расселения алакульских племен. Так, из четырех алакульских могил Лисаковского могильника (Центральный Казахстан), где найдены останки кремированных умерших, две, судя по инвентарю, принадлежали женщинам, а еще две — взрослым, пол которых из-за разграбленности захоронений установить не удалось [Усманова, 1992б, с. 103, табл.]. Аналогичные факты засвидетельствованы также при раскопках алакульских некрополей в других районах.

Примечательно также, что среди рассматриваемых захоронений немало парных, доля кото- рых, видимо, была бы еще большей, если бы не разграбленность многих гробниц, где, надо пола- гать, сохранились кости отнюдь не всех умерших. Еще одной особенностью данных могил являет- ся пышное убранство покойниц, отправлявшихся в загробный мир в нарядных одеждах и с много- численными украшениями. Показательной деталью инвентаря некоторых из них служат берестя- ные туески или иные емкости с металлической бижутерией, о наличии которых в погребениях можно судить не только по материалам могильников Верхняя Алабуга и Кулевчи 6, но и на осно- вании нахождения фрагментов берестяных изделий в разграбленных могилах 7 и 25 Хрипуновско- го некрополя.

Если дальнейшие исследования подтвердят неслучайный характер связи перечисленных осо- бенностей ритуала захоронения, состава погребенных и их инвентаря, в нашем распоряжении окажутся факты, свидетельствующие, скорее всего, не о специфических причинах смерти и не об особом прижизненном статусе лиц, подвергшихся кремации на погребальном костре или сожжен- ных в своих могилах, а о том, что в потустороннем мире им была уготовлена особая роль. Какая — ответ на этот вопрос, может быть, даст дальнейшее исследование эсхатологической концепции раннеандроновских групп.

(1) Палеоантропологические коллекции изучены В. А. Дремовым и А. Н. Багашевым, которым автор искренне призна- телен.

(2) Здесь и далее для обозначения исследованных погребальных сооружений Чистолебяжского и Хрипуновского мо- гильников используются аббревиатуры ЧМ и ХМ.

(3) Автор раскопок связывает этот факт с особенностями химического состава почв в районе расположения некропо- ля, констатируя, что косвенные признаки существования деревянных конструкций отмечены почти во всех изученных им крупных могильных ямах [Виноградов, 1984, с. 151].

ЛИТЕРАТУРА

Аванесова Н. А. Жаман-Узен-2 — атасуский могильник Центрального Казахстана // КСИА. 1975. Вып. 142. С. 109–115.

Алексеев В. П. Палеодемография СССР // СА. 1972. No 1. С. 3–21.
Атхарваведа: Избранное. М.: Наука, 1989. 406 с.
Виноградов Н. Б. Кулевчи-VI — новый алакульский могильник в лесостепях Южного Зауралья // СА. 1984.

No 3. С. 136–153.
Генинг В. Ф. Могильник Синташта и проблема ранних индоиранских племен // СА. 1977. No 4. С. 53–73. Генинг В. Ф., Зданович Г. Б., Генинг В. В. Синташта. Археологические памятники арийских племен Ура-

ло-Казахстанских степей. Челябинск: Южно-Уральск. кн. изд-во, 1992. Ч. 1. 408 с.
Грязнов М. П. История древних племен Верхней Оби по раскопкам близ с. Большая Речка // МИА. 1956.

No 48. 228 с.
Дремов В. А. Палеодемография Еловского могильника-II (андроновского) // Особенности естественно-

географической среды и исторические процессы в Западной Сибири. Томск: Томск. ун-т, 1979. С. 66–69. Евдокимов В. В., Усманова Э. Р. Знаковый статус украшений в погребальном обряде (по материалам мо- гильников андроновской культурной общности из Центрального Казахстана) // Археология Волго-Уральских

степей. Челябинск: Челябинск. ун-т, 1990. С. 66–80.
Зданович Г. Б. Бронзовый век Урало-Казах-станских степей. Свердловск: Уральск. ун-т, 1988. 184 с. Зяблин Л. П. Карасукский могильник Малые Копены-3. М.: Наука, 1977. 144 с.
Калиева С. С., Колбин Г. В., Логвин В. Н. Могильник у поселения Бестамак // Маргулановские чтения: Тез.

Петропавловск: ИА АН Казахстана, 1992. С. 57–59.
Козинцев А. Г. Демография тагарских могильников // СЭ. 1971. No 6. С. 148–152.
Корякова Л. Н., Стефанов В. И., Стефанова Н. К. Проблемы методики исследований древних памятни-

ков и культурно-хронологическая стратиграфия поселения Ук-III. Препринт. Свердловск: УрО АН СССР, 1991. 72 с.

Кривцова-Гракова О. А. Алексеевское поселение и могильник // Тр. ГИМ. 1948. Вып. 17. С. 57–172.

Матвеев А. В. Первые следы взаимодействия алакульских и ташковских племен Притоболья // Древняя и современная культура народов Западной Сибири. Тюмень: Тюменск. ун-т, 1995. С. 48–52.

Матвеев А. В., Асташкина О. В., Никитина Н. Л. Исследование памятников андроновской эпохи на юге Западной Сибири // Археологические исследования в Сибири. Барнаул: Алтайск. ун-т, 1989. С. 43–44.

Матвеев А. В., Матвеева Н. П. Исследования в междуречье Тобола и Исети // АО 1982 года. М.: Наука, 1984. С. 219–220.

Матвеев А. В., Матвеева Н. П., Зах Е. М., Буслова М. А. и др. Хрипуновский могильник: новые сведения о северных андроновцах // Западная Сибирь — проблемы развития. Тюмень: ИПОС СО РАН, 1994. С. 3–19.

Могильников В. А. Исследования в Притоболье // АО 1979 года. М.: Наука, 1980. С. 220–221.

Могильников В. А. Курганы Чистолебяжье // Бронзовый век Урало-Иртышского междуречья. Челябинск: Челябинск. ун-т, 1984. С. 27–37.

Могильников В. А., Куйбышев А. В. Курганы Чистолебяжье — памятник эпохи бронзы предтаежного При- тоболья // Проблемы археологии Евразии. М.: Наука, 1991. С. 106–142.

Потемкина Т. М. Бронзовый век лесостепного Притоболья. М.: Наука, 1985. 376 с.
Сальников К. В. Курганы на озере Алакуль // МИА. 1952. No 24. С. 51–71.
Сорокин В. С. Могильник бронзовой эпохи Тасты-Бутак 1 в Западном Казахстане // МИА. 1962. No 120.

207 с.
Сотникова С. В. Погребальный обряд андроновского населения по материалам могильника Ермак-IV //

Обряды народов Западной Сибири. Томск: Томск. ун-т, 1990. С. 17–25.
Усманова Э. Р. К вопросу о соотношении обрядов трупоположения и трупосожжения у племен андронов-

ской культурно-исторической общности // Мировоззрение народов Западной Сибири по археологическим и этнографическим данным: Тез. докл. Томск: Томск. ун-т, 1985. С. 155–157.

Усманова Э. Р. К вопросу о биритуализме в погребальном обряде племен андроновской общности Сары- Арки // Вопросы периодизации археологических памятников Центрального и Северного Казахстана. Караган- да: Карагандинск. ун-т, 1987. С. 43–48.

Усманова Э. Р. Знаковый код в погребальном обряде могильника Лисаковский // Хронология и культурная принадлежность памятников каменного и бронзового веков Южной Сибири: Тез. докл. и сообщений к науч. конф. Барнаул: Алтайск. ун-т, 1988. С. 83–84.

Усманова Э. Р. Андроновский погребальный обряд и проблема хронологии и периодизации (по материа- лам могильника Лисаковский) // Проблемы хронологии и периодизации археологических памятников Южной Сибири: Тез. докл. к Всесоюз. науч. конф. Барнаул: Алтайск. ун-т, 1991. С. 90–93.

Усманова Э. Р. Дифференцированный подход к умершему в погребальном обряде (по материалам мо- гильника Лисаковский) // Исторические чтения памяти М. П. Грязнова. Омск: Омск. ун-т, 1992а. С. 87–89.

Усманова Э. Р. Дифференцированный подход к умершему в погребальном обряде (по материалам мо- гильника Лисаковский) // Маргулановские чтения 1990: Сб. матер. конф. М.: ИА АН Казахстана, 1992б. Ч. 1. С. 97–104.

Федорова-Давыдова Э. А. Новые памятники эпохи неолита и бронзы в Оренбургской области // Вопросы археологии Урала. Свердловск: Уральск. ун-т, 1962. Вып. 2. С. 16–20.

Федорова-Давыдова Э. А. Обряд трупосожжения у срубно-алакульских племен Оренбуржья // Проблемы археологии Урала и Сибири. М.: Наука, 1973. С. 165–173.

Хабарова С. В. К вопросу об обряде сожжения в алакульской погребальной традиции (по материалам могильника Ермак 4) // Культурногенетические процессы в Западной Сибири: Тез. докл. Томск: Томск. ун-т, 1993. С. 47–49.

Хлобыстина М. Д. К вопросу о "биритуальных" обрядах в андроновских могильниках // Южная Сибирь в скифо-сарматскую эпоху. Кемерово: Кемеровск. ун-т, 1976. с. 8–15.

Тюмень, Институт проблем освоения Севера СО РАН

Подробнее (рисунки)