•  

ПАМЯТНИК ВОГУЛУ СТЕПАНУ ЧУМПИНУ В КОНТЕКСТЕ РОССИЙСКОЙ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ МЕМОРИАЛЬНОЙ СРЕДЫ

Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2020. No 2 (49)

https://doi.org/10.20874/2071-0437-2020-49-2-15

Институт истории и археологии УрО РАН ул. С. Ковалевской, 16, Екатеринбург, 620990 E-meil: avokilog@mail.ru

ПАМЯТНИК ВОГУЛУ СТЕПАНУ ЧУМПИНУ В КОНТЕКСТЕ РОССИЙСКОЙ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ МЕМОРИАЛЬНОЙ СРЕДЫ

Памятник сибирскому инородцу появился в Российской империи на несколько лет ранее монумента «Покорителю Сибири Ермаку» в Тобольске. Однако если обелиск на мысе Чукман ознаменовал очередной этап развития культа казачьего атамана, сразу обрел общероссийскую известность и до сих пор востребован исследователями как форма репрезентации и актуализа- ции исторической памяти (см., напр.: [Агапов, 2016, с. 144]), то памятник вогулу Степану Чумпи- ну поставили быстро, без всероссийской помпы, включающей длительный период конкурса проек- тов, сбора средств и получение санкций по монтажу монумента и облагораживания территории во- круг него, популярность он набирал медленно и считался «местом памяти» горнозаводской исто- рии. Однако уже надпись на памятнике позволяет ввести его в изучение этнической тематики.

В 1826 г. вершина горы Благодать ― второй магнитной горы Урала и России, дававшей казне тысячи пудов «преизрядной железной руды», приняла иной вид ― обзавелась памятни- ком. Событие для жителей северных широт доселе невиданное ― монументы, поставленные к тому времени в России, пересчитывались по пальцам. Однако установленный здесь заключал в себе много нового даже для начальства и офицерства, имевших возможность лицезреть «исту- канов» в столицах («медного всадника» в Санкт-Петербурге или мемориал Минину и Пожар- скому в отстраиваемой после пожара Москве). Он уже формой отличался от общепринятых ка- нонов: обелиска, колонны, бюста, статуи. На горе возвели нечто среднее между тумбой и колонной. Сооружение было сделано из довольно редкого для памятников (но обычного для горнозаводского Урала) материала ― чугуна. Чугунное художественное литье еще не достигло высот декоративно- прикладного искусства, однако умелые литейщики в Гороблагодатском округе имелись. Они отлили колонну, обрезанную на достаточно низкой высоте. Цилиндрическое основание служило пьедеста- лом для урны, из которой вырывалось пламя (рис. 1, 2). Композиционное решение объясняла над- пись: «Вогул Степан Чумпин сожжен здесь в 1730 году» [Сорокин, 1872, с. 11].

Объектом увековечения стал человек, открывший месторождение на горе Благодать, но устроители памятника почему-то к его имени и фамилии (чего было вполне достаточно) доба- вили сведения о том, к какому народу он принадлежал, причем поставили их в надписи на по- стаменте на первое (ключевое, ударное) место. Это был нонсенс не только для 1826 г., но и для мемориальной культуры всего имперского периода. Трудно даже представить в России памят- ник, содержащий указание (причем с позитивной коннотацией) на то, что он посвящен украинцу, лопарю, якуту и т.п. На памятниках иностранцам высекали имя и фамилию. Например, при ус- тановке в 1820–1828 гг. обелиска английскому филантропу Д. Говарду в Херсоне ограничились лаконичным «Говард» [Галкин-Врасскин, 1880, с. 384]. Монументы, в названии которых присут- ствовало слово «русский», имелись, но, как правило, его использовали в словосочетании «рус- ским морякам», «русским матросам», т.е. в качестве прилагательного и во множественном чис- ле. Казус памятника на вершине Благодати этим не исчерпывался. Задача данной статьи за- ключается в том, чтобы посмотреть на историю его создания и существования в контексте эволюции дореволюционной российской мемориальной среды и выявить, насколько он (не) соот- ветствовал мнемоническому ландшафту в период установки, а также тенденциям развития публичной коммеморации дореволюционного периода.

Формирование в России системы памятников как особой среды и определение места каж- дого памятника в ней остаются мало изученными вопросами. Фактически они были поставлены только в кандидатской диссертации К.Г. Сокола при решении утилитарной задачи ― исследо- вать географическое распределение монументальных памятников. Автор выявил ряд важных закономерностей в группировке и ранжировании дореволюционных монументов и показал их совокупность как специфическую систему со своими тенденциями развития. В частности, он выделяет памятники мемориальные, монументальные, географически (не)мотивированные, поставленные по событийному принципу, а также по принципу пребывания, посещения и заслуг [Сокол, 2009]. Долгое время эта тематика была вотчиной искусствоведов с преобладанием эс- тетического подхода к выбору объектов исследования. Несмотря на плодотворное и бурное развитие, такие научные направления, как историческая память и историческая политика, ока- зались больше связаны с советским и постсоветским периодами и обращают внимание на па- мятники дореволюционного времени, когда по их поводу начинаются «войны памяти» или гря- дет юбилей события, в честь которого они поставлены. Отдельный памятник или их виды рас- сматриваются при этом больше в контексте с событием, их породившим, и с эволюцией взгля- дов на это событие, а не на памятник как самодостаточный предмет. Конечно, памятники изу- чаются не только как объекты идеологии и политики. Например, исследования И.И. Руцинской показывают, что переосмысление образа монументов и заложенных в них идей может происхо- дить вне конфликтных ситуаций типа «войн памяти» и изменений политической конъюнктуры, но и при демократизации общества и превращении памятников в инструмент массовой культу- ры (см., напр.: [Руцинская, 2011]).

Памятник Чумпину являлся одновременно мемориальным и монументальным. Слово «здесь» в надписи на колонне указывает на его возведение непосредственно над останками Степана и, следовательно, отнесение его к разряду мемориальных. Однако о раскопках первой четверти XIX столетия, обнаруживших на вершине горы следы кострища и останки первооткрыва- теля Благодати, сведений нет, а историки практически сразу же после установки памятника стали говорить о том, что гибель, а тем более сожжение вогульского рудознатца ― выдумка. Его сотруд- ничество с горными властями оказалось неплохо задокументировано. По архивным источникам знатоку горнозаводского края Н.К. Чупину удалось выяснить подробности поездки этого вогула на гору в 1735 г. (следовательно, через 5 лет после «сожжения») сначала с надзирателем за лесами Куроедовым, затем с Татищевым, а также перипетии получения им вознаграждения за находку ме- сторождения, составившего в сумме 24 руб. 70 коп. Деньги выдавались частями, и за последними 20 рублями Степан «был вытребован в Екатеринбург» аж в 1736 г. [Чупин, 1866, с. 323].

Поэтому памятник следует признать скорее монументальным, т.е. связанным с великим от- крытием Степана, а не с местом его смерти. Та же надпись намекает на значительную роль в создании монумента историко-географической реконструкции события. Вместе с первооткрыва- телем увековечивалось и место, которое он открыл. В этом смысле чугунная тумба Степану Чумпину соответствует географически мотивированным памятникам ― понятно, почему ее во- друзили на вершине Благодати. Даже если историки правы и она не поставлена на месте его гибели, однако фиксирует объект им открытый. По этой же причине памятник следует отнести к числу событийных, маркирующих опять же если не смерть Чумпина, то знаменательный случай ― открытие им знаменитого месторождения. Устроители также имели в виду результаты деятельно- сти вогула, а именно его заслуги перед отечеством. «Заслуги Чумпина перед Россией велики, открытое им несметное богатство железной руды, даже кажется и по сиё время не оценено, но чугунная тумба, увековечивающая память о действительно полезном человеке, имеет цену в глазах потомства»,― писал в начале XX в. И.Я. Кривощеков [1910, с. 277]. Таким образом, мо- нумент в честь Степана появился на месте, связанном как с его жизнью, так и с (оспариваемой) кончиной, и поэтому может считаться памятником пребывания. Применение к памятнику Чум- пину различных классификационных и типологических критериев показывает, что визуальная репрезентация последних минут жизни вогульского охотника и ее привязка к горе Благодать откры- вали возможность сложных и неоднозначных интерпретаций. Его установка способствовала сохра- нению памяти о событии и о человеке, прославлению вогула Чумпина и высоких качеств руды горы Благодать, воспоминанию о победе над природой, хотя разгадка ее тайны и обретение железной горы оказались вплетены в личную трагедию. Парадоксальным образом через отношение к от- дельному человеку выражался государственный взгляд на историческую память, которую заслужи- вает не только богатейшее месторождение магнитного железняка, но и простой вогульский охотник, его открывший. В «Описании Гороблагодатских заводов» прямо указывается, что вогул «заплатил жизнью за важный дар, предложенный государству» [Описание..., 1839, с. 55].

Вызывает интерес уже дата создания памятника. Он возник на заре формирования россий- ской монументальной культуры, для которой был характерен глубокий разрыв между столицами и провинцией. Лидировали в начинании столичные города. В редкой сети памятников России первой четверти XIX в. преобладали императорские и военные (военачальникам; также началась мемориализация Полтавского сражения, Отечественной войны 1812 г.). Урал, как и многие другие регионы страны, относился к практически не затронутым мемориализацией территори- ям. Она началась после проезда по краю Александра I и была посвящена увековечению посе- щенных им мест. Особенностью репрезентирующих царскую власть памятников стала их уста- новка в отдаленных местах империи, к которым в ту эпоху причисляли Урал. Видимо, первый уральский памятник появился не в городском пространстве, а на Миасских золотых приисках, «где императорское величество изволил работать» и добыл 20 фунтов золотоносного песка. Прииск переименовали в Царево-Александровский, а «на месте» трудов венценосной особы «бывшие тогда офицеры соорудили своими средствами скромный памятник ― небольшую ка- менную пирамиду с двухглавым на вершине ее орлом, которая безыскусственными надписями свидетельствовала о незабвенном 23 числе сентября 1824 года» [Извлечение..., 1878, с. 26].

Спустя два года поставили монумент вогулу. Он появился опять же не, как следовало ожи- дать, в административном центре губернии или уезда (ведь памятники долгое время остава- лись принадлежностью городского и усадебного ландшафтов), а в таежной глуши, венчая при- родный географический объект. Традиция приурочивать открытие памятников к круглым датам в начале XIX в. еще только формировалась (поставили монумент к 100-летию полтавской по- беды). Однако появление тумбы Чумпину следует признать еще одним шагом в данном на- правлении. Судя по дате на надписи, приближался (в 1830 г.) вековой юбилей открытия Благо- дати. Хотя «Описание Гороблагодатских заводов» 1839 г. по поводу установки памятника пер- вооткрывателю Благодати патетически восклицало: «...воспоминания переживают людей по- лезных отечеству!», однако с объективацией памяти «повезло» только Степану. В анналах гор- ных властей хранилось много имен и фамилий рудознатцев, но памятников им не воздвигали даже в XIX — начале XX в. В дальнейшем Пермская губерния будет отличаться «горнозавод- ской» тематикой. Однако особенностью ее станут памятники заводовладельцам: Н.Н. Демидову в Нижнетагильском заводе, Яковлеву ― в Невьянском.

Сооружение памятников низкому, демократическому герою (к числу которых принадлежал простой вогульский охотник) обычно происходило по инициативе снизу. «Описание Гороблаго- датских заводов» указывает, что увековечением памяти Чумпина занималось «признательное горное начальство», которое «воздвигло ему памятник в тех местах, где прекратилась жизнь несчастного» [Описание..., 1839, с. 56]. Решение о мемориализации вогула принимал лично начальник Гороблагодатских заводов Николай Родионович Мамышев. Общественности как та- ковой заводы того время не знали, а роль населения состояла в ежегодном шествии в виде крестного хода на вершину Благодати.

Во многом странности с памятником вогулу объясняет фигура главы Гороблагодатского ок- руга. Обер-бергмейстер 7 класса Мамышев слыл незаурядной личностью, получившей не толь- ко уральскую, но и общероссийскую известность как минимум в нескольких весьма далеких друг от друга областях. Одним он известен как успешный горнозаводской администратор и чиновник, другим ― как человек, много сделавший для научных направлений, связанных с геологией и металлургией, третьим ― как достойный внимания литератор. Инициативный и опытный управ- ленец, отвечавший за территорию, равную нескольким европейским государствам, успевал за- ниматься (и успешно) литературным творчеством. Литературоведы причисляют публиковавше- го в столичной периодике повести и рассказы горного чиновника к сентименталистам (см., напр.: [Сурков, 2012, с. 24]). В этом смысле понятно его обращение к «низкому» герою и симпа- тии к «дикарю», которые было свойственно проявлять представителям данного направления. «Дикие» туземцы (киргизы, коряки, чукчи, в том числе и вогулы) были героями его произведений. Чумпина он решил идеализировать до «благородного дикаря». Этот образ именно у сентиментали- стов стал одним из самых популярных. К тому времени он получил мощное идейное обоснование, став историко-этнологическим изводом важнейшей философской концепции XVIII в. ― идеи «есте- ственного человека» (см., напр.: [Федин, 2010, с. 65–68]).

В свете возникшей моды на празднование юбилеев и с учетом их коммеморативной значи- мости эффективный бюрократ Мамышев вспомнил о первооткрывателе горы и на опорной точ- ке ландшафта ― вершине Благодати соорудил монументальный символ для материализации и культивирования мифа об убийстве Чумпина, вместив этот миф в короткую надпись. Интерпре- тировать убийство предполагалось как месть рудознатцу за привлечение в вогульские пределы чужаков-русских. В замысле памятника одиночку ― «доброго», благородного дикаря Степана окружают дикари «подлые» ― другие вогулы. Его соплеменников Мамышев сделал приверженцами жестокой мести, не останавливающимися и перед человеческим жертвоприношением. Намеренная виктимизация Чумпина привела к тому, что простой рудоискатель трансформиро- вался в культурного героя: отдав людям сокровища Благодати, он был убит ими за это. Удачей Мамышева стал монумент не абстрактному первооткрывателю. Чествовали конкретного челове- ка, страдальца. Чувствительность сентиментализма включала в себя и сопереживание, умение отзываться на чужие боль и несчастья. Окружной начальник стремился воздействовать на чувст- ва, а не поражать помпезностью, торжественностью и пышностью мемориала. Мамышев попы- тался о «великом предмете» (открытии месторождения мирового уровня) рассказать с использо- ванием эстетики сентиментализма, которая обратила внимание на «низкую» сферу бытия и мар- гинальных героев. Хотя еще долго после него российские персональные монументы будут испы- тывать на себе пафос классицизма ― скульпторы постараются «одеть» их в тоги, перегрузить «плохочитаемыми» обыкновенной публикой символами и аллегориями [Руцинская, 2011, с. 130]. «Скромный» памятник Чумпину не станет правилом и нормой эстетического восприятия.

Авторы, писавшие о вогуле и поставленном ему памятнике, «считывали» различные смыс- лы с устроенной управляющим округом «монументальной пропаганды», поэтому на примере толкования смыслов, «вычитываемых» в этом мемориальном объекте, можно проследить эволю- цию культуры визуального восприятия на протяжении XIX — начала XX в. Попадание сведений о герое-вогуле в печать обеспечил в 1827 г. известный впоследствии горный деятель К.П. Го(а)лля- ховский, который в статье в «Горном журнале» передавал имеющиеся слухи и толки: «Вогула наградили 20 рублями, но он дорого заплатил однородцам своим за привлечения внимания рус- ских к месту их жительства: изустное предание говорит, что они принесли его в жертву своему шайтану на одной из... железных сопок» [Галляховский, 1827, с. 31–32]. Кстати, в отличие от над- писи на памятнике, он «путает» фамилию Степана, называя его «Чумниным». Такая описка сви- детельствует о недавнем внесении первооткрывателя Благодати в круг «актуальной памяти». Религиозно-этническое «прочтение» памятника предложил уже Галляховский: у него православие сталкивается с язычеством, русские — с «однородцами» вогула Чумпина. Уже данный автор упо- минает о «признательном правительстве». В «Описании Гороблагодатского округа» усиливаются политические смыслы. Поначалу оно как бы цитирует статью Галляховского, затем подчеркивает, что Чумпин «заплатил жизнию за важный дар, предложенный государству», а его «соотечествен- ники» были «озлоблены вниманием правительства на сии места» [Описание..., 1839, с. 55].

Благодаря поездке на Урал в 1848 г. англичанина Томаса Уитлама Аткинсона, который до- брался до Кушвинского завода и реализовал мечту своего детства ― взобраться на «настоя- щую магнитную гору», сведения о трагедии, якобы случившейся на ее вершине с рудознатцем Степаном, попали в зарубежную научно-популярную литературу: «Раздражение народа обер- нулось против Чумпина, выдавшего русским опасную для вогулов тайну, и Чумпин сделался жертвой мести своих озлобленных единоплеменников. Вогулы втащили его на вершину горы и сожгли там живого» [Путешествие по Сибири..., 1865, с. 220].

Писавшие о памятнике в более позднее время обратили пристальное внимание на способ, ка- ким первооткрыватель сокровищ горы был принесен в жертву. Уже в 1872 г. Н.В. Сорокин «замеча- ет» изображенный на памятнике «пламенеющий светильник», и далее тема сожжения, атрибуты жертвенного костра начинают превалировать в интерпретациях. В 1873 г. А.П. Орлов сгустил краски в этнокультурной версии: вогулы стали свирепыми, а Чумпин ― несчастным. Этот автор перенес расправу на ночное время: «...вогулы до того освирепели за это на несчастного Чумпина, что схва- тили его ночью...» [Орлов, 1873, с. 444–445]. В 1877 г. О.С. Клер напишет о «костре, зажженном мщением» «соплеменников» Степана [1877, с. 132]. У В.А. Весновского получилось драматизиро- вать описание, как он выразился, «эмблемы легендарного сожжения»: «На верху колонны стоит металлическая урна с вырывающимся из средины ее пламенем» [1904, с. 177].

Затем тема жертвоприношения отворачивает от фигуры самого Чумпина, из жертвы он превращается в борца с языческими жертвоприношениями своих соплеменников, а гора Благо- дать ― в святыню идолопоклонников. В.Д. Вострокнутов в 1901 г. сообщал: «...на горе Благо- дати вогулы приносили жертвы своим божествам и будто, озлобясь на Чумпина за то, что он указал русским священное их место, они сожгли его на этой самой горе...» [1901, с. 6]. В.А. Весновский воспроизвел свою версию религиозных разборок. Оказывается, сородичи рас- правились с Чумпиным потому, что он указал «священную для вогул гору русским, которые ра- зогнали их, не дозволяя делать жертвоприношений» [Весновский, 1902, с. 34].

Различия в толкованиях при сохранении одинаковой фабулы показывают, что созданный Мамышевым к столетию округа памятник в качестве социокультурного объекта обладал значи- тельным потенциалом. Возможно, благодаря ему чугунная тумба первооткрывателю магнитной горы набирала известность на Урале, в России и мире. Для местных жителей она стала симво- лически значимой, превратившись в памятник знаменитому земляку. Тем более что со второй половины XIX в. установка памятников стала восприниматься в провинциальной России в каче- стве особого достижения территории, показывать степень ее цивилизованности [Руцинская, 2011, с. 129]. В начале XX в. вершина Благодати с монументом на ней считалась туристическим объектом, достопримечательностью, которую, будучи в Кушвинском заводе и его окрестностях, стоило обязательно посетить. Памятник и сопровождающая его эмоционально окрашенная «легенда» о давней трагедии гарантировали остроту туристских впечатлений, сделав это «ме- сто памяти» практически брендом Гороблагодатского округа. Однако и в конце дореволюцион- ного периода монумент Чумпину во многом продолжал оставаться аномалией российской ме- мориальной среды, не породив подражательства, даже когда в регионах и столицах стали уве- ковечивать память не только о коронованных особах и полководцах.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Источники
Извлечение из записки статского советника Чупина о поездке императора Александра I на Урал в

1824 году // Горный журнал. 1878. No 1. С. 23–31.
Описание Гороблагодатских заводов // Горный журнал. 1839. No. 1. С. 54–107.
Путешествие по Сибири и прилегающим к ней странам Центральной Азии / По описаниям Т.У. Ат-

кинсона и А.Т. фон-Миддендорфа, Г. Радде и др. СПб., 1865. 518 с.

Литература
Агапов М.Г. Аватары Ермака: Монументальные формы репрезентации и актуализации исторической

памяти // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2016. No 1. С. 142–150.
Весновский В.А. Спутник туриста по Уралу. Екатеринбург, 1902. 96 с.
Весновский В.А. Иллюстрированный путеводитель по Уралу. Екатеринбург, 1904. 598 с. Вострокнутов В.Д. Краткий исторический обзор Гороблагодатского горного округа. Б.м., 1901. 76 с. Галкин-Врасскин М.Н. Памяти Джона Говарда // Русская старина. 1880. No 10. С. 379–384. Галляховский К.П. Геогностические замечания в округе Гороблагодатских заводов // Горный журнал.

1827. No 9. С. 25–49.
Клер О.С. Отчет о поездке для осмотра метеорологических станций Среднего Урала, совершенной в

1877 г. // Сборник Пермского земства. 1878. Кн. IV. Отд. II. С. 129–136.
Кривощеков И.Я. Словарь Верхотурского уезда Пермской губернии. Пермь, 1910. 882 с.
Орлов А.П. Сведения о вогулах, обитающих в Пермской губернии // Сборник Пермского земства.

1873. No 5/6. С. 440–460.
Руцинская И.И. Эволюция восприятия городских монументов в русской провинции XIX — начала XX в.

// Теория и практика общественного развития. 2011. No 8. С. 129–132.
Сокол К.Г. Российские монументальные памятники конца XVIII — начала XX вв. как объекты истори-

ческой географии: Дис. ... канд. геогр. наук. М., 2009.
Сорокин Н.В. Путешествие к вогулам // Труды общества естествоиспытателей при Казанском универ-

ситете. 1872. No 4. С. 1–59.
Сурков Е.А. Рефлексия «литературности» в русской сентиментальной повести // Сибирский филоло-

гический журнал. 2012. No 1. С. 23–33.
Федин А.В. Идея «благородного дикаря» в «иезуитских реляциях» XVII в. // Диалог со временем. 2010.

No 32. С. 65–93.
Чупин Н.К. Об открытии и первоначальной разработке магнитной горы Благодати // Горный журнал.

1866. No. 11. С. 317–339.

Monument to the Mansi Stepan Chumpin in the context of the Russian pre-revolutionary me- morial environment

The paper examines the history of creation and life of the monument to the Mansi Stepan Chumpin on the top of the Blagodat Mountain (сity of Kushva, Sverdlovsk Region), in the context of development of the Russian

S.V. Golikova

Institute of History and Archaeology of Ural Branch RAS S. Kovalevskoy st., 16, Yekaterinburg, 620099, Russian Federation E-mail: avokilog@mail.ru

171

С.В. Голикова

memorial culture. The paper aims to explore conformity of this monument with the memorial landscape during the time of its installation, as well as with the trends in the development of public commemoration in the pre- revolutionary period. Chumpin was the discoverer of a large field of magnetite on the Blagodat Mountain. The monument belongs to the category of anniversary ones, as it was built shortly before the centenary of the discov- ery of the field. Commemoration of this important event with the monument was the idea of the head of Goro- blagodatsky mining district Nikolai Mamyshev. This high-ranking official was also a sentimentalist writer. The monument he erected was not similar to those in the style of classicism that were made in Russia in this period. It represented a cylindrical bowl-shaped base for iron casting bursting tongues of flame. The inscription on the ped- estal says that Chumpin was burned here in 1730. It is believed the latter was done by his tribesmen associates. The paper formulates and justifies the hypothesis of the influence of Mamyshev's literary work on the concept of the monument: Chumpin, a «contemptible» character and a foreigner, is portrayed as a «noble savage» and a figure that evokes compassion. Such image of the discoverer gave a distinct ethnic orientation to the monument. It also appears as a memorial, since it was erected over the remains of a glorified person (although historians have proved that the fact of Chumpin's death in this place is a fiction). The monument is attributed to the monu- mental ones, as it is related to the great discovery by Chumpin, and to geographically motivated ones, as it is placed on the Blagodat Mountain. The monument is also a reminder of a significant event — the discovery of a rich deposit, and it affirms the recognition of the merits of the Mansi by the state. Even by the beginning of the 20th c., this monument did not become typical for the Russian memorial environment, although it turned into a popular tourist attraction.

Key words: Mansi, Stepan Chumpin, «noble savage», monument, field on Blagodat Mountain.

REFERENCES

Agapov M.G. (2016). The Avatars of Yermak: Monuments and historical memory. Vestnik arheologii, antro- pologii i etnografii, (1), 142–150. (Rus.).

Chupin N.K. (1866). About opening and initial development of the magnetic mountain of Blagodat. Gornyj zhurnal, (11), 317–339. (Rus.).

Fedin A.V. (2010). The idea of «noble savage» in the 17th century «Jesuit relations». Dialog so vremenem, (32), 65–93. (Rus.).

Galkin-Vrasskin M.N. (1880). John Howard's memories. Russkaja starina, (10), 379–384. (Rus.).

Galljahovskij K.P. (1827). Geognostic remarks in the Goroblagodatsky mining district. Gornyj zhurnal, (9), 25–49. (Rus.).

Kler O.S. (1878). The report on a trip made in 1877 for survey of meteorological stations of Central Ural Mountains. Sbornik Permskogo zemstva, (4), 129–136. (Rus.).

Krivoshhekov I.Ya. (1910). Dictionary of the Verkhoturye County of the Perm province. Perm’. (Rus.).

Orlov A.P. (1873). Information about the Voguls living in the Perm province. Sbornik Permskogo zemstva, (5/6), 440–460. (Rus.).

Rucinskaja I.I. (2011). Evolution of perception of urban monuments in Russian province in XIX — the begin- nings of XX centuries. Teorija i praktika obshhestvennogo razvitija, (8), 129–132. (Rus.).

Sorokin N.V. (1872). Travel to Voguls. Trudy obshhestva estestvoispytatelej pri Kazanskom universitete, (4), 1–59. (Rus.).

Surkov E.A. (2012). Reflection of literariness (literary style) in a Russian sentimental story. Sibirskij filologicheskij zhurnal, (1), 23–33. (Rus.).

Vesnovskij V.A. (1902). The companion of the tourist across the Urals. Yekaterinburg. (Rus.). Vesnovskij V.A. (1904). The illustrated Urals guide. Yekaterinburg. (Rus.).
Vostroknutov V.D. (1901). Short historical review of the Goroblagodatsky mining district. (Rus.).

С.В. Голикова, https://orcid.org/0000-0001-8272-4763

This work is licensed under a Creative Commons Attribution 4.0 License. Accepted: 02.03.2020
Article is published: 05.06.2020

Текст