•  

ПОГРЕБАЛЬНАЯ И ПОМИНАЛЬНАЯ ПИЩА В СЕВЕРОСЕЛЬКУПСКОМ ЗАХОРОНЕНИИ XIX в.: ОПЫТ ЭТНОАРХЕОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2016. No 3 (34)

ЭТНОЛОГИЯ

Институт проблем освоения Севера СО РАН, ул. Малыгина, 86, Тюмень, 625026, РФ E-mail: poshehonova.olg@gmail.com; whitebird4@yandex.ru

ПОГРЕБАЛЬНАЯ И ПОМИНАЛЬНАЯ ПИЩА
В СЕВЕРОСЕЛЬКУПСКОМ ЗАХОРОНЕНИИ XIX в.: ОПЫТ ЭТНОАРХЕОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

О.Е. Пошехонова, В.Н. Адаев

Дана интерпретация археологических и палеоэкологических источников, полученных в ходе раско- пок селькупского захоронения XIX в. в могильнике Кикки-Акки в верховьях р. Таз, в сопоставлении их с этнографическими данными. Исследование выполнено с целью изучения в исторической динамике та- ких элементов погребального обряда северных селькупов, как традиция приготовления пищи для по- койного и поминальная тризна. Выбор конкретного погребения обусловлен уникальностью и необычно хорошей сохранностью органических материалов, что позволило детально представить состав по- гребального и поминального блюда. Для атрибуции археологических данных привлекались сведения из этнографической литературы и архивных документов, а также материалы собственного полевого этнографического исследования погребальной обрядности верхнетазовских селькупов (2013). Прове- денный анализ позволил определить вероятный набор блюд погребальной и поминальной пищи из захо- ронения, форму и содержание ритуальных действий, а также рассмотреть их в культурно- историческом контексте. Установлено, что наиболее близкие аналогии ритуалу изучаемого погребе- ния имеются в материалах XVI–XVII вв. по южным селькупам и восточным хантам либо в этнографи- ческих данных по хантам отдаленных территорий, не граничащих с бассейном р. Таз. Южноселькуп- ский и хантыйский «след» в похоронно-погребальной обрядности, по нашей версии, фиксирует куль- турные компоненты, сыгравшие ключевую роль в складывании локальной общности верхнетазовских селькупов. Закопанные поверх могилы костные остатки богатой поминальной тризны являются при- мечательной особенностью рассматриваемого погребения, свидетельствующей о давнем происхож- дении значительной вариативности североселькупской похоронно-погребальной обрядности.

Введение

В статье предложена интерпретация археологических и палеоэкологических источников, полученных в результате раскопок селькупского захоронения XIX в. в могильнике Кикки-Акки в верховьях р. Таз, в сопоставлении их с этнографическими данными. Исследование выполнено с целью изучения в исторической динамике таких элементов погребального обряда северных селькупов, как традиция приготовления пищи для покойного и поминальная тризна. Соответст- венно конкретными задачами исследования являлись комплексный анализ привлеченных ис- точников информации, а также предложение обоснованных версий трактовки остатков пищи (блюд) и ритуальных действий. Для этого нами были использованы доступные сведения из опубликованных и неопубликованных письменных источников, а также материалы полевого этнографического исследования погребальной обрядности верхнетазовских селькупов, прово- дившегося в 2013 г. параллельно с археологическими работами.

Выбор материалов именно вышеуказанного погребения обусловлен уникальностью и необыч- но хорошей сохранностью находившихся в нем остатков органических материалов, давших деталь- ное, максимально полное представление о составе погребального и поминального блюда. Палео- экологическому анализу находок посвящено специальное исследование, в результате которого оп- ределены ингредиенты, их примерное количество и некоторые особенности приготовления риту- альной пищи [Пошехонова и др., 2015].

Актуальность настоящего исследования возрастает в связи с тем, что археологические и палеоэкологические материалы по северным селькупам обнаружены впервые и его результаты могут способствовать решению проблемы происхождения значительной вариативности похо- ронно-погребальной обрядности верхнетазовских селькупов, проявляющейся, в частности, в параллельном сосуществовании принципиально разных типов захоронений, устройства погре- бальных конструкций, набора ритуальных действий и т.д.

Целесообразно указать используемую в работе терминологию. Тризна — ритуальный при- ем пищи, связанный с похоронно-погребальной обрядностью. Соответственно поминальная тризна — пир в честь покойного, совершаемый непосредственно до, во время или после похо- рон, а поминальная пища — употребляемые в ходе поминок продукты. Погребальная (заупо- койная) пища — продукты, составлявшие часть погребального инвентаря и предназначавшиеся «в дорогу» умершему либо для предков (см. также: [Арутюнов, 1989, с. 137]).

Археологические и палеоэкологические материалы

Погребение No 2 расположено на окраине некрополя, функционировавшего с XVII в. в верх- нем течении р. Таз, в устье р. Коралькы (Красноселькупский р-н ЯНАО) [Пошехонова, 2015]. Могильник находится около современного п. Киккиакки. Есть веские основания полагать, что в XVIII–XIX вв., а возможно, и ранее здесь располагался центр Караконской волости — станок Караконская [Адаев, 2014, с. 124–127], отмечавшийся на географических картах с конца XVIII в. по 1914 г. Этот пункт упоминается и в русских документах конца XVIII в., скорее всего именно его описывал Г.Ф. Миллер, сообщая об остяцком поселке близ устья р. Корылькы, где русские казаки принимали ясак (см. подробнее: [Там же]). Можно полагать, что в могильнике захороне- ны его жители — караконские остяки, как их называли русские в XVII–XIX вв. Физическое сход- ство захороненных людей с современными северными селькупами подтверждается антрополо- гическими и одонтологическими наблюдениями [Пошехонова и др., 2015b].

На сегодняшний день исследовано 6 из 17 грунтовых захоронений могильника, совершенных по обряду ингумации в неглубоких ямах. Два из них (No 1 и 2), располагавшихся параллельно на расстоянии 1–1,2 м друг от друга, относятся к XIX в., остальные — к XVII — началу XVIII в.

Остатки погребальной и поминальной пищи обнаружены только в могиле No 2, которая на уровне дневной поверхности фиксировалась в виде овальной западины (2,6×1,2 м, глубина 0,26– 0,30 м), окруженной невысокой обваловкой. На материке к востоку от границы захоронения зафик- сированы остатки кострища, полностью перекрытые выбросом из могилы; вероятно, на нем проис- ходило приготовление ритуальной пищи. После расчистки перекрытий и выборки заполнения мо- гильной ямы ее размеры составили 0,9×2,25 м, глубина в материке (от верхней границы подзола) 0,6 м. Она имела прямоугольную форму с четкими углами, отвесные стенки и плоское дно.

В погребении сразу под лесной подстилкой удалось проследить фрагменты верхнего дощатого перекрытия — четыре доски длиной около 2,2 м, которые располагались горизонтально вдоль про- дольной оси ямы, полностью накрывая ее. Под дощатым перекрытием был зафиксирован косте- носный слой, представленный спрессованными остатками вперемешку с грунтом: чешуей и костями рыб (275), костями млекопитающих (25) и птиц (93). Его мощность в центральной части составила 12 см, а границы не достигали краев могильной ямы. Эти кости представляют собой остатки триз- ны — поминальной пищи, съеденной участниками обряда. То есть, тризна закончилась ближе к концу процесса погребения, а в финале засыпанные грунтом кости закрыли досками. В скоплении представлены два варианта расположения остатков: а) кости и чешуя, залегавшие вперемешку, беспорядочно; б) кости рыбьих голов и чешуя, сохранившие анатомическое расположение (по- видимому, в могилу были положены отчлененные рыбьи головы с кожей и неочищенной чешуей). Два варианта залегания остатков указывают на наличие как минимум двух разных рыбных блюд, приготовленных для тризны. При этом найдены только целые кости.

В результате палеозоологических исследований [Пошехонова и др., 2015а] установлено, что участники поминок ели в основном рыбу (налим — 55 % от общего числа костей рыбы, щука — 36 %, язь — 2 %, муксун и плотва — по 1 %, рыба семейства карповых — 3 %, вид не определен — 1 %). Определить общее количество особей рыбы не удалось. Ели также мясо боровой птицы (не менее 9 взрослых и, возможно, 1–2 молодые особи глухаря, отдельные части тела тетерева), белой куропатки и уток (части тел свиязи, шилохвости, обыкновенного гоголя). Находки костей молодых птиц позволили предположить, что охота на них велась в конце лета (август). Кроме этого, употреб- лялось мясо белок (не менее двух особей) и северного оленя (одна особь). Остатки щуки представлены в основном костями головы, северного оленя — элементами задней конечности, от остальных видов присутствуют кости всех отделов скелета.

Под костеносным слоем отмечено еще одно перекрытие — сосновая плаха длиной 1,87 м, шириной 0,41 м, толщиной 0,05–0,08 м, располагавшаяся горизонтально вдоль длинной оси захо- ронения. Ниже заполнение представлено однородным мешаным песком мощностью 13–17 см, залегавшим на берестяном многослойном полотнище, края которого находились на стенках ямы и прилегающей к погребению материковой поверхности. Береста покрывала костные ос- танки мужчины 35–45 лет, лежавшие в колоде сигаровидной формы, выдолбленной из цельного ствола сосны (2,13×0,62, высота стенок 13–15 см). На дне могилы колода была закреплена че- тырьмя кольями, расположенными парами по периметру, друг напротив друга.

Почти полный костяк лежал вытянуто, на дорсальной поверхности, черепом на юго-восток. На нем сохранились многочисленные украшения одежды, обуви и прически. У мужчины была длинная коса (обнаружены черные волосы), декорированная семью перстнями, кольцом, парой восьмерко- видных подвесок и бисерным изделием. Справа от черепа зафиксированы отдельные угольки, сле- ва от нижней челюсти найден железный развильчатый срезень, а на нем кольцо из медно- свинцово-оловянного сплава, завернутое в ткань. В нижней части корпуса расчищены остатки не- большой сумочки (кисета?), расшитой бисером и двумя стеклянными плоскими каплевидными бу- синами. По обе стороны от берцовых костей отмечены остатки кедровых колчанов со стрелами (17 справа и 18 слева) с железными наконечниками, направленными на северо-запад, к ногам. Судя форме, это селькупские долбленые охотничьи колчаны корытообразной формы с крышкой.

В ногах, слегка в наклон к центру колоды, был поставлен котелок из оловянной бронзы, диаметром около 17 см, с идеально сохранившейся сосновой ложкой внутри, накрытый бере- стяной крышкой [Пошехонова и др., 2015а, с. 166, рис. 1]. В нем зафиксированы объекты, опре- деленные нами как остатки погребальной пищи, положенной умершему. Содержимое котелка визуально представляло собой щепочки, деревянную труху, кости и чешую рыб, но в основном органические остатки черного цвета, покрывавшие тонким слоем его дно и стенки. Кости рыб в большинстве случаев были повреждены, фрагментированы, сломы истончены и как бы оплав- лены. Такое их состояние не являлось следствием тафономических процессов, а скорее могло быть связано с особенностями приготовления блюда. В результате палеоэкологических иссле- дований определен состав содержимого котелка [Там же]. Там находились плотва, язь, воз- можно, и другая рыба семейства карповых, причем отмечены кости всех отделов скелета (че- репа, туловища и конечностей-плавников). Кроме этого, обнаружены раздробленные косточки черемухи с плодоножками, семена ягод брусники и семена дикорастущей травы, щепочки бере- зы и осины, кусочки бересты и опилки кедра с корой, а также кусочки мяса (поперечнополосатой мышцы). Признаки, указывающие на принадлежность мышцы к определенному классу или группе животных (птицы, млекопитающие или рыбы), не зафиксированы. Количественное соот- ношение предполагаемых продуктов: много рыбы и/или мяса, черемухи и бересты, единично брусника, дикорастущая трава и кусочки древесины.

Археологические аналогии

В отсутствии сравнительных данных по погребальной и поминальной пище северных сельку- пов в XIX в. обратимся к археологическим материалам по восточным хантам Среднего Приобья, северным хантам, южным селькупам, а также тюркам Причулымья. Ввиду малого количества ин- формации по могилам XIX в. расширим хронологические рамки поиска до XVI–XIX вв.

В захоронениях южных селькупов XVIII–XIX вв. посуда зафиксирована в единичных случа- ях, она предназначалась лишь для «окуривания» могильных сооружений и площадок [Боброва, Воробьев, 2005; Боброва, 2007]. Для могильников хантов Юганского Приобья и Обдорского Се- вера этого времени, наоборот, отмечено массовое присутствие в погребениях посуды: устанав- ливали ее обычно в области ног покойного, иногда перевернутой, встречается утварь и в верх- ней части заполнения могил [Рындина и др., 2008; Семенова, 2001; Мурашко, Кренке, 2001]. Однако сведений о погребальной пище в ней нет.

В Нарымском Приобье в могильниках южных селькупов вплоть до XVII в. посуда встречает- ся довольно часто, она представлена керамическими сосудами [Боброва, 1994] и/или металли- ческими котлами [Кондрашов, 2002; Дульзон, 1953; Боброва, 1994; и др.]. Однако сведения о наличии в этой посуде погребальной пищи отсутствуют. Исключением является описание со- держимого медного котла из погребения 3 кургана 13 Балагачевского могильника XVI–XVII вв.,раскопанного А.П. Дульзоном и соотносимого им с чулымскими тюрками [Дульзон, 1953]. В кот- ле зафиксировано «значительное количество зерен, по-видимому, ячменя» и остатки рыбы, по определению Б.Г. Иоганзена — семейства карповых. Найдены чешуя на коже, кости туловища и плавники. А.П. Дульзон отмечает, что в могильниках у д. Тургай и Балагачево «пищу в виде мя- са животных в могилу, по-видимому, не клали, об этом свидетельствует отсутствие костей животных» [Там же, с. 145]. Иногда упоминается о нахождении в посуде или под ней «жертв- прикладов». Так, в могильниках Пыль-Карамо I и Балагаческом были найдены кусочки шкуры оленя, неопределимые фрагменты меха, перо птицы и снятая чулком шкурка водоплавающей птицы [Кондрашов, 2002; Дульзон, 1953].

Л.М. Терехова и К.Г. Карачаров отмечают, что на территории Среднеобской низменности в погребениях XI — середины XIII в. среди остатков пищи в медных котлах были обнаружены кос- точки ягод, кедровые орехи, кости рыб и птиц [1994, с. 286]. В захоронениях второй половины XIII — XV (XVI) в., которые они относят к хантыйским, остатки пищи продолжали складывать в котлы; в них также ставили берестяные и деревянные изделия. Исследователями зафиксиро- ваны и находки целых костей животных: череп лошади в засыпи одной из могил, длинные кости ноги и остатки черепа северного оленя рядом с погребенным — в другой [1994, с. 287–288]. Од- нако подробного описания погребальной пищи в этих захоронениях они не приводят.

В могильнике Моховая XLVI, оставленном представителями одной из групп восточных хан- тов, населявших земли Бардакова княжества в XVII в. [Стефанов, 2002], в верхней части запол- нения могилы 15 был найден неполный скелет взрослого северного оленя, кости располагались не в анатомическом порядке. Трубчатые кости и некоторые фаланги были расколоты, на по- звонках следы порубов, нижняя челюсть разбита [Там же, 2002, с. 203]. Вероятно, это остатки съеденной поминальной пищи.

Остатки тризн известны в могильниках XV–XVII вв. Федоровском и на Осиновской гриве в Нарымском Приобье. Они размещались на погребенной почве под насыпями курганов и пред- ставляли собой многочисленные обожженные фрагменты керамики, кости и чешую рыб [Бобро- ва, 1994, с. 296].

Многие исследователи отмечают, что в большинстве случаев южные селькупы и ханты ве- щи, необходимые покойному для жизни в ином мире (еду, посуду, оружие, нож, топор, огниво и пр.), в позднесредневековое время клали в могилу или рядом [Боброва, 1994, с. 303, 306, 310; Терехова, Карачаров, 1994, с. 286–289; Дульзон, 1953, с. 142, 193; Семенова, 2001; и др.]. К концу XIX в. их стали располагать под могильным сооружением, в нем или рядом с ним, а также на деревьях или шестах [Пелих, 1972; Боброва, 1994].

Таким образом, привлеченные в качестве аналогий материалы из могильников XVI–XVII вв. Западной Сибири свидетельствуют, что погребальная и поминальная пища в это время состоя- ла из ягод, орехов, рыбы, мяса птицы и млекопитающих. Ее помещали в емкость (или клали без нее) в погребальное сооружение рядом с покойным. Достоверно установить, были это приго- товленные блюда или сырые продукты, невозможно из-за скудности информации. Сведений о ритуальной пище в погребениях XVIII–XIX вв. нами не обнаружено, поэтому можно лишь кон- статировать наличие и расположение посуды в захоронениях. Остатки тризн, представленные костями рыб и млекопитающих (лошадь, олень), в этот период обнаруживаются рядом с моги- лами или в засыпи погребений.

Малое количество информации о таком важном элементе погребального обряда, как еда для покойного и поминальная пища, по-видимому, обусловлено не только плохой сохранностью остатков, но и недостаточным вниманием исследователей к этому аспекту. К тому же в силу специфичности археологические материалы не всегда позволяют достоверно различать поми- нальные, погребальные и жертвенные комплексы, поэтому часто они рассматриваются суммар- но. В связи с этим объяснять информационную лакуну отсутствием погребальной и поминаль- ной пищи в захоронениях или рядом с ними нельзя [Дульзон, 1953, с. 145].

Исходя из вышесказанного можно сделать вывод, что рассматриваемые данные по составу заупокойной и поминальной пищи из захоронения No 2, а также ее расположению имеют боль- ше сходства с материалами по южным селькупам и восточным хантам более раннего периода, нежели с синхронными по тем же группам. То есть, эта составляющая обряда, выполненного в ходе похорон мужчины, выглядит архаичной для XIX в.

В первую очередь нами привлекались аналогии из этнографии северных и южных сельку- пов, а также тесно контактировавших с верхнетазовскими селькупами хантов (прежде всего ва- ховских), кетов и западно-сибирских эвенков. Из этого ряда выпадает соседнее ненецкое (энец- кое) население. Отсутствие существенных культурных заимствований в погребально-поминаль- ной обрядности у родственных по языку самодийцев объясняется их длительными междоусоб- ными конфликтными отношениями. Далее представлены варианты трактовки блюд погребаль- ной и заупокойной пищи и интерпретации ритуальных действий.

Трактовка блюд. Состав погребальных и поминальных блюд может быть соотнесен с по- вседневной селькупской пищей, с учетом, однако, того, что при ритуальных действиях обычно использовались самые ценные продукты. Среди них наиболее часто фигурировали оленина, хлеб и алкоголь. Мясо других животных, рыба и пр. также могли использоваться, но торжест- венная трапеза ассоциировалась именно с употреблением оленины — крайне редкой пищи для тазовских селькупов в XIX — начале ХХ в. Из отчета тазовского священника, 1902 г.: «Питают- ся рыбою в разном виде, мясом разных добытых зверьков, очень редко оленьим; последним лишь тогда, когда олень очень сильно заболеет или вовсе издохнет» [ГАКК, ф. 667, оп. 1, д. 104, л. 2 об.].

Для селькупов были типичны разнообразные способы приготовления мяса и рыбы — их употребляли в вареном, вяленом и копченом виде. Рыбу также квасили и запекали на огне на палочках (чопсы), нередко употребляли сырой, особенно зимой. Селькупы не готовили блюда, в которых бы смешивалось мясо птиц или млекопитающих и рыбы вместе. В котелке находилось, скорее всего, не одно блюдо, а набор из нескольких продуктов. Основной составляющей была рыба, порезанная на куски. Немаловажно, что кости в большинстве случаев повреждены, а их сломы истончены. Фрагменты костей достаточно крупные, что исключает вариант с блюдом в виде рыбной муки, «порсы» (см. подробнее: [Селькупы..., 2013, с. 156–157]). Версия, что такое состояние костей связано с длительной термической обработкой, возможна, но выглядит малове- роятной, поскольку для северного населения была в обычае непродолжительная варка рыбы — по сути, она часто употреблялась в полусыром виде. Учитывая наличие среди содержимого емкости ягод брусники, можно предположить, что это была квашеная рыба. В прошлом селькупы квасили рыбу, перекладывая ее слоями ягод (клюквой, брусникой, морошкой) [Прокофьева, 1956, с. 673]. Истонченное состояние костей как последствие процедуры квашения выглядит логичным.

Раздробленность косточек черемухи тоже хорошо согласуется с материалами этнографии: сушеную черемуху селькупы толкли и использовали для выпечки лепешек, иногда смешивая с мукой. Подтвердить или опровергнуть присутствие муки в данном случае нельзя, так как в ходе термической обработки мука растворяется и остатки ее со временем разлагаются. Ягоды брус- ники могли быть и ингредиентом лепешек. Еще одно популярное блюдо селькупов, в которое могла входить брусника,— вареная икра, смешанная с ягодами [Ириков, 2002, с. 82–83].

Можно резюмировать, что в котелке находился набор разных видов пищи в небольшом ко- личестве: рыба (квашенная с брусникой или вареная), крупный кусок мякоти мяса (или рыбы) и выпечка из дробленой черемухи (возможно с добавлением муки и начиненная брусникой). Брусника также могла быть в качестве дополнения к вареной икре и самостоятельного продук- та. Присутствие в котелке кусочков бересты и фрагментов древесины, скорее всего, случайно.

Что касается атрибуции продуктов поминальной тризны, то нахождение только целых кос- тей указывает на вероятное употребление продукта, приготовленного при щадящем режиме термической обработки. Это полностью соответствует предпочтениям селькупов в еде — мясо и рыбу традиционно потребляли полусырыми, а иногда в сыром виде.

В ходе тризны ели мясо тех видов рыб, птиц и животных, которые на протяжении известного исторического времени добывались и использовались в пищу северными селькупами. При этом рыба традиционно является основой питания тазовских селькупов, мясо водоплавающей и боровой птицы обычно в употреблении, но составляет меньшую долю рациона. Исключением был осенний сезон, когда охотничий промысел мясного направления достигал наивысшей интенсивности (под- робнее о рационе селькупов: [Селькупы..., 2013, с. 153–162]). В рамках селькупской традиции, за- фиксированной в ХХ в., добыча молодняка птицы, а также «невыходной» белки в августе, когда пищевые ресурсы довольно надежно пополняются благодаря рыболовству, воспринималась бы как грубое нарушение экологической этики. Это предполагает, что в XIX в. промысловый запрет на лет- нюю охоту у селькупов отсутствовал или был по какой-то причине сознательно нарушен.

Беличье мясо обычно употреблялось в пищу таежным населением Западной Сибири, из- вестно оно и у селькупов по материалам этнографии ХХ в. [Ириков, 2002, с. 80]. В XIX в. и ра- нее, когда случаи голода были привычны в верховьях Таза, белка, скорее всего, являлась рас- пространенной пищей. Напротив, крайне редкой, а потому особо ценной едой у селькупов в XIX в. считалась оленина. Это подтверждается скромным объемом остатков оленя относительно мас- сового количества частей других животных. По нашей версии, мясо животных и птицы участни- ки тризны, скорее всего, ели в отваренном виде. Наиболее вероятными основными рыбными блюдами представляются: а) рыба слегка отваренная (очищенная) и б) запеченная на костре (с чешуей).

Пища в котелке, трактовка ритуала. С закреплением у тазовских селькупов христиан- ских традиций к началу ХХ в. заупокойную пищу перестали класть в могилу (см.: [Прокофьева, 1977, с. 73]). Одним из объяснений, почему в более ранний период ее иногда помещали к по- койному, а в других нет, может быть пожелание самого усопшего (предсмертное или получен- ное в результате обряда гадания). Так, у современных тазовских селькупов в предсмертном обращении человек определяет, например, место и способ своего захоронения [ПМ Адаева, 2013]. В этом же логическом ряду сообщение Г.И. Пелих, что у южных селькупов умирающий иногда сам наказывал, какие вещи отправить с ним в могилу [1972, с. 67].

Примеры возможного оставления небольшого количества пищи в могиле фиксируются и у соседей северных селькупов — западно-сибирских эвенков [Кулемзин, 1994, с. 361] и ваховских хантов [Кулемзин, Лукина, 2006, с. 145]. Во всех известных случаях, когда пища клалась прямо в могилу, речь идет лишь о небольшом ее объеме. Ваховские ханты объясняли малые подноше- ния опасением, что при большом количестве даров мертвый может забрать к себе еще кого- нибудь из живых [Лукина, 2005, с. 325].

В целом ситуация с оставленным в могиле XIX в. котелком с едой имеет больше сходства с этнографически зафиксированными традициями ближайших соседей северных селькупов, чем с традициями их южных сородичей. Так, относительно количества еды Г.И. Пелих отмечает, что у южных селькупов в могилу с покойником клали запас еды на 4–5 дней, предпочтительным продуктом считалось мясо. В рамках другой локальной традиции действовало правило, чтобы заупокойная и погребальная пища была только рыбной [1972, с. 62, 67–68].

Костеносный слой, трактовка ритуала. Факт погребения большого количества остатков поминальной тризны в верхней части могилы выглядит необычным ввиду отсутствия этногра- фических аналогий с территории Верхнего Таза и прилегающих ареалов. Как у северных, так и у южных селькупов тризну обычно проводили рядом с могилой, тут же готовили и съедали пи- щу, а остатки помещали недалеко от погребения, на ближайших деревьях, или сжигали [Пелих, 1972, с. 62; Прокофьева, 1977, с. 71–72]. У захоронения могли также оставлять непогребенные тела домашнего оленя или собаки. Кстати, археологические данные свидетельствуют о появ- лении в рассматриваемом регионе традиции оставлять пищу и жертвенных животных на по- верхности лишь с конца XIX в. [Боброва, 1994, с. 312]. Вероятно, это было обусловлено посте- пенным восприятием христианских правил, строго регламентирующих состав предметов, по- мещаемых с телом покойного.

По данным полевого исследования у тазовских селькупов в 2013 г., традиционным и жела- тельным при похоронах взрослого человека было забивание в честь него жертвенного оленя. Он обычно использовался для доставки покойного к кладбищу, там животное душили, мясо вари- ли в котлах на костре рядом с могилой и здесь же ели (аналогичные сведения приводит Е.Д. Про- кофьева по результатам исследований 1920–1960-х гг., она также указывает, что в бедных семьях оленя могли забивать дома, а на кладбище привозили лишь часть туши [1977, с. 72]). Обращает на себя внимание комментарий селькупов, что уносить еду с поминальной трапезы у могилы категорически не допускалось: «Бывало, съедали пол-оленя и пол-оленя оставляли. Только шкуру забираем» [ПМ Адаева, 2013]. Несъеденное мясо с костями оставляли близ моги- лы, но не закапывали, а обычно сжигали или помещали на окрестные деревья. Не отмечены слу- чаи закапывания остатков тризны и у западно-сибирских эвенков и кетов [Долгих, 1961, с. 104; Кулемзин, 1994, с. 362].

Наиболее близкие аналогии ритуалу из погребения XIX в. находим у хантов. М.Б. Шатилов в 1920-е гг. описал традицию ваховских хантов закапывать поверх могилы погребальный инвен- тарь (без еды), покрытый сверху берестой [2000, с. 186–187]. Аналогичный пример прикапыва- ния поверх могилы, но уже не предметов, а пищи отмечен у северных хантов во второй половине XIX — начале ХХ в.: закапывалась вареная оленина, уложенная на оленью шкуру, а иногда и накрытая ею. Причем данные действия совершались не на каждом погребении [Карьялайнен, 1994, с. 94].

Каковы возможные причины закапывания продуктов именно поверх могилы и почему это делалось не всегда? Во-первых, исходя из информации М.Б. Шатилова можно предполагать постепенный процесс отдаления погребального инвентаря и атрибутов поминальной тризны от тела покойного. Вариации обряда могли быть связаны с этапом формирования новых правил. Во-вторых, не исключено, что многочисленные костные останки с погребения No 2 предназна- чались не самому покойному (его пища находилась в котелке). Представления о том, что вме- сте с покойным можно передавать какие-то предметы для других умерших, отмечены, напри- мер, у северных хантов. Поводом к этому мог стать сон, в котором умерший сообщал, чего кон- кретно ему не хватает [Там же, с. 93]. Наконец, обильная поминальная трапеза с закапыванием ее остатков на могиле могла быть особым пожеланием самого покойного. Выскажем даже гипо- тезу о возможном выполнении просьбы человека, умершего голодной смертью. О частом жес- током голоде среди «инородцев, кочующих вверх по реке Тазу», по причине их крайней бедно- сти упоминается во многих документах XIX в. (1817–1821, 1862, 1878 гг. и др.), авторами которых были вахтеры хлебных магазинов, чиновники и священники [ГАКК, ф. 117, оп. 1, д. 1388, л. 71; см. также: ф. 397. оп. 1, д. 89, л. 6–6 об.; ф. 467, оп. 1, д. 10, л. 9–9 об.]. Например, в переписке Ту- руханского земского исправника за 1819 г. сообщалось, что «на Тазу у церкви нисколько хлеба не имеется; от чего, и по малому улову рыбы, Тымской и Караконской волости остяки пре- терпевают голод» [Там же, ф. 117, оп. 1, д. 1388, л. 71].

Выводы

Исследование позволило определить вероятный набор блюд погребальной и поминальной пищи из североселькупского захоронения, форму и содержание ритуальных действий, а также рассмотреть их в культурно-историческом контексте. Близкие аналогии ритуалу изучаемого по- гребения встречаются в материалах XVI–XVII вв. по южным селькупам и восточным хантам ли- бо в этнографических данных по хантам отдаленных территорий, не граничащих с бассейном р. Таз. Зафиксированный южноселькупский и хантыйский «след» в похоронно-погребальной обрядности, по нашей версии, отражает культурные компоненты, сыгравшие ключевую роль в складывании локальной общности верхнетазовских селькупов. Закопанные поверх могилы ко- стные остатки богатой поминальной тризны являются примечательной особенностью рассмат- риваемого погребения, свидетельствующей о давнем происхождении значительной вариативно- сти североселькупской похоронно-погребальной обрядности.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Источники

ГАКК. Ф. 117. Оп. 1. Д. 1388; Оп. 1. Д. 89; Оп. 1. Д. 10; Оп. 1. Д. 104. Полевые материалы В.Н. Адаева. Красноселькупский р-н, 2013 г.

Литература
Адаев В.Н. Селькупы Верхнего Таза: Межкультурные связи и пути сообщения с населением соседних

речных бассейнов в XVIII–XX вв. // Вестн. археологии, антропологии и этнографии. Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2014. No 4. С. 124–132.

Арутюнов С.А. Пища // Свод этнографических понятий и терминов. М.: Наука, 1989. Вып. 3: Матери- альная культура. С. 134–138.

Боброва А.И. Нарымское Приобье и Причулымье // Очерки культурогенеза народов Западной Сибири. Т. 2: Мир реальный и потусторонний. Томск: ИТУ, 1994. С. 293–322.

Боброва А.И. Селькупы XVIII–XIX вв. (по материалам Тискинского могильника). Томск: ИТУ, 2007. 176 с.

Боброва А.И., Воробьев А.А. К вопросу об участии российских переселенцев в сложении нарымских селькупов в конце XVIII — первой половине XIX в. // Вестн. археологии, антропологии и этнографии. Тю- мень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2005. No 5. С. 163–171.

Долгих Б.О. О похоронном обряде кетов // СА. 1961. No 3. С. 102–112.

Дульзон А.П. Поздние археологические памятники Чулыма и проблема происхождения чулымских та- тар // Уч. зап. ТГПИ. Томск, 1953. Т. 10. С. 127–334.

Ириков С.И. Хозяйство и материальная культура тазовских селькупов // Тазовские селькупы: Очерки традиционной культуры. СПб.: Филиал изд-ва «Просвещение», 2002. С. 39–118.

133

О.Е. Пошехонова, В.Н. Адаев

Карьялайнен К.Ф. Религия югорских народов. Томск: ИТУ, 1994. Т. 1. 152 с.

Кондрашов А.Н. Материалы исследований грунтового могильника Пыль-Карамо I и поселения Усть- Порос на севере Томской области // Материалы и исследования по истории Северо-Западной Сибири. Екатеринбург: ИТУ, 2002. С. 63–69.

Кулемзин В.М. Западносибирские эвенки // Очерки культурогенеза народов Западной Сибири. Т. 2: Мир реальный и потусторонний. Томск: ИТУ, 1994. С. 360–363.

Кулемзин В.М., Лукина Н.В. Васюганско-ваховские ханты в конце XIX — начале ХХ вв.: Этнографиче- ские очерки. Тюмень: Мандр. и Ка, 2006. 208 с.

Лукина Н.В. Ханты от Васюганья до Заполярья. Т. 2: Средняя Обь. Вах. Кн. 1. Томск: ИТУ, 2005. 352 с. Мурашко О.А., Кренке Н.А. Культура аборигенов Обдорского Севера в XIX веке. М.: Наука, 2001. 155 с. Пелих Г.И. Происхождение селькупов. Томск: ИТУ, 1972. 424 с.
Пошехонова О.Е. Новые данные о верхнетазовских селькупах XVII–XIX веков // IV Сев. археол. конгр.:

Материалы. Екатеринбург, 2015. С. 200–202.
Пошехонова О.Е., Афонин А.С., Кисагулов А.В. и др. Некоторые элементы погребального обряда се-

верных селькупов по данным палеоэкологических исследований // Вестн. археологии, антропологии и эт- нографии. Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2015. No 4. С. 163–172.

Пошехонова О.Е., Зубова А.В., Алексеева Е.А. Краниология, одонтология и реконструкция внешнего облика северных селькупов по материалам могильника Кикки-Акки // Вестн. археологии, антропологии и этнографии. Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2015. No 4. С. 88–99.

Прокофьева Е.Д. Селькупы // Народы Сибири. М.; Л.: Наука, 1956. С. 665–686.

Прокофьева Е.Д. Некоторые религиозные культы тазовских селькупов // Памятники культуры народов Сибири и Севера. Л.: Наука, 1977. С. 66–79.

Рындина О.М., Боброва А.И., Ожередов Ю.И. Ханты Салымского края: Культура в археолого- этнографической ретроспективе. Томск: ИТУ, 2008. 412 с.

Селькупы: Очерки традиционной культуры и селькупского языка / Н.А. Тучкова, С.В. Глушков, Е.Ю. Ко- шелева и др. Томск: Изд-во ТПУ, 2013. 318 с.

Семенова В.И. Средневековые могильники Юганского Приобья. Новосибирск: Наука, 2001. 269 с.

Стефанов В.И. Моховая XLVI — позднесредневековый могильник Сургутского Приобья // ХМАО в зеркале прошлого. Томск; Ханты-Мансийск: ИТУ, 2002. Вып. 1. С. 164–210.

Терехова Л.М., Карачаров К.Г. Раннее и развитое средневековье. Среднеобская низменность // Очер- ки культурогенеза народов Западной Сибири. Т. 2: Мир реальный и потусторонний. Томск: ИТУ, 1994. С. 284-288.

Шатилов М.Б. Ваховские остяки: Этнографические очерки. Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 2000. 288 с.

O.E. Poshekhonova, V.N. Adaev

Institute of Problems of Development of the North, Siberian Branch, Russian Academy of Sciences Malygin st., 86, Tyumen, 625003, Russian Federation E-mail: poshehonova.olg@gmail.com; whitebird4@yandex.ru

BURIAL FOOD AND FUNERAL FEAST REMAINS FROM A NORTHERN SELKUP GRAVE OF 19TH CENTURY: THE EXPERIENCE OF ETHNOARCHAEOLOGICAL ANALYSIS

The article deals with an attempt to interpret archaeological and paleoecological sources obtained during the excavation of a Selkup grave in an ancient burial ground situated in the upper river Taz area (Yamal-Nenets Autonomous District, Russia), by comparing them with ethnographic data. The goal of the paper is to examine historical dynamics of these components in the funeral ritual of the Northern Selkups during the 19th century as traditional preparation of burial food and the funeral feast process. The choice of this particular archaeological site relates to the unique and unusually well-preserved remains of organic materials in the grave that gave a most detailed and complete picture of the composition of the burial food and the funeral feast. In order to inter- pret the archaeological data we have used information from published ethnographical sources and archival documents as well as materials from the ethnographic field research of funeral traditions of the Selkups of the Upper Taz river, held in 2013 simultaneously with archaeological work. The study made it possible to determine not only probable burial food and funeral feast food of the Northern Selkup burial but also the form and the con- tent of the ritual practice, and to present them in the cultural and historical contexts. As a matter of fact, it was concluded that the closest analogies to the ritual of the studied object are found in earlier archaeological data associated with the Southern Selkups and Eastern Khanty (16–17th centuries) and in ethnographic sources on the Khanty from remote areas which are not directly adjacent to the Taz River basin. The clearly appeared trace of the Southern Selkups and Khanty in the funeral ritual, in our opinion, marks cultural components which played a key role in formation of the Selkup local community of the Upper Taz river. Bones and food scraps of the abun-

134

Погребальная и поминальная пища в североселькупском захоронении XIX в. ...

dant funeral feast buried on top of the grave are a notable feature of the studied Selkup burial sites which indi- cate the ancient origin of considerable variability of the Northern Selkup’s funeral ritual.

Key words: Western Siberia, ethnoarchaeology, Northern Selkups, funeral ritual, ritual food.

DOI: 10.20874/2071-0437-2016-34-3-127-136 REFERENCES

Adaev V.N., 2014. Sel'kupy Verkhnego Taza: Mezhkul'turnye sviazi i puti soobshcheniia s naseleniem

sosednikh rechnykh basseinov v XVIII–XX vv. [Selkups of the Upper Taz river: Intercultural contacts and routes of communication with the population of the neighboring river basins in 17–20th centuries]. Vestnik arkheologii, an-

tropologii i etnografii, no. 4, pp. 124–132.

Arutiunov S.A., 1989. Pishcha [Food]. Svod etnograficheskikh poniatii i terminov, 3, Material'naia kul'tura,

Moscow: Nauka, pp. 134–138.

Bobrova A.I., 1994. Narymskoe Priob'e i Prichulym'e [Narym Trans-Ob and Chulym river areas]. Ocherki

kul'turogeneza narodov Zapadnoi Sibiri, vol. 2: Mir real'nyi i potustoronnii, Tomsk: ITU, pp. 293–322.

Bobrova A.I., 2007. Sel'kupy XVIII–XIX vv. (po materialam Tiskinskogo mogil'nika) [Selkups in the 18–19th cen-

turies (according to the data of the Tiskinsky burial complex)], Tomsk: ITU, 176 p.

Bobrova A.I., Vorob'ev A.A., 2005. K voprosu ob uchastii rossiiskikh pereselentsev v slozhenii narymskikh

sel'kupov v kontse XVIII — pervoi polovine XIX v. [On the question of participation of Russian migrants in the genesis of the Narym Selkups at the end of the 18th — first half of 19th century]. Vestnik arkheologii, antropologii i

etnografii, 5, pp. 163–171.

Dolgikh B.O., 1961. O pokhoronnom obriade ketov [On the Kets funeral ritual]. Sovetskaia arkheologiia, no. 3,

pp. 102–112.

Dul'zon A.P., 1953. Pozdnie arkheologicheskie pamiatniki Chulyma i problema proiskhozhdeniia chulymskikh

tatar [Late archeological monuments of Chulym river and the question of origin of Chulym Tatars]. Uchenye

zapiski TGPI, vol. 10, Tomsk, pp. 127–334.

Irikov S.I., 2002. Khoziaistvo i material'naia kul'tura tazovskikh sel'kupov [Economy and material culture of

the Taz Selkups]. Tazovskie sel'kupy: Оcherki traditsionnoi kul'tury, St. Petersburg: Filial izd-va «Prosveshchenie»,

pp. 39–118.

Kar'ialainen K.F., 1994. Religiia iugorskikh narodov [

, vol. 1, Tomsk: ITU, 152 p.

Kondrashov A.N., 2002. Materialy issledovanii gruntovogo mogil'nika Pyl'-Karamo I i poseleniia Ust'-Poros

na severe Tomskoi oblasti [Data of the research of the Pyl-Karamo I burial complex and Ust-Poros settlement in the North of Tomsk region]. Materialy i issledovaniia po istorii Severo-Zapadnoi Sibiri, Yekaterinburg: Izd-vo Ural.

un-ta, pp. 63–69.

Kulemzin V.M., 1994. Zapadnosibirskie evenki [Evenks of Western Siberia]. Ocherki kul'turogeneza narodov

Zapadnoi Sibiri, vol. 2: Mir real'nyi i potustoronnii, Tomsk: ITU, p. 360–363.

Kulemzin V.M., Lukina N.V. Vasiugansko-vakhovskie khanty v kontse XIX — nachale XX vv.:

Еtnograficheskie ocherki [Vasugan-Vakh Khanty at the end of the 19th — first half of the 20th century:

Еthnographic essays], Tyumen: Mandr i Ka, 2006. 208 p.

Lukina N.V., 2005. Khanty ot Vasiugan'ia do Zapoliar'ia [Khanty from Vasugan river area to polar region], vol. 2:

Sredniaia Ob'. Vakh, Tomsk: ITU, 352 p.

Murashko O.A., Krenke N.A., 2001. Kul'tura aborigenov Obdorskogo Severa v XIX veke [The culture of in-

digenous people of Obdorsk North in the 19th century], Moscow: Nauka, 155 p.

Pelikh G.I., 1972. Proiskhozhdenie sel'kupov

[Origins of the Selkups]

, Tomsk: ITU, 424 p.

Poshekhonova O.E., 2015. Novye dannye o verkhnetazovskikh sel'kupakh XVII–XIX vv. [New data on the

Selkups of the Upper Taz river, 17–19th centuries. IV Severnyi arkheologicheskii kongress: Мaterialy, Yekaterin-

burg, pp. 200–202.

Poshekhonova O.E., Afonin A.S., Kisagulov A.V. at al., 2015. Nekotorye elementy pogrebal'nogo obriada

severnykh sel'kupov po dannym paleoekologicheskikh issledovanii [Some elements of the Northern Selkup fu- neral ritual according to the paleoecological studies]. Vestnik arkheologii, antropologii i etnografii, no. 4,

pp. 163–172.

Poshekhonova O.E., Zubova A.V., Alekseeva E.A., 2015. Kraniologiia, odontologiia i rekonstruktsiia

vneshnego oblika severnykh sel'kupov po materialam mogil'nika Kikki-Akki [Craniology, ododntology and recon- struction of Northern Selkup appearance on the data of the Kikki-Akki burial complex]. Vestnik arkheologii, antro-

pologii i etnografii, no. 4, pp. 88–99.

Prokof'eva E.D., 1977. Nekotorye religioznye kul'ty tazovskikh sel'kupov [Some religious cults of the Taz

Selkups]. Pamiatniki kul'tury narodov Sibiri i Severa, Leningrad: Nauka, pp. 66–79.

Prokof'eva E.D., 1956. Sel'kupy [Selkups]. Narody Sibiri, Moscow; Leningrad: Nauka, pp. 665–686.

Ryndina O.M., Bobrova A.I., Ozheredov Iu.I., 2008. Khanty Salymskogo kraia: Кul'tura v arkheologo-

etnograficheskoi retrospective [Khanty of Salym region: Сulture in archaeological and ethnographic retrospective

view], Tomsk: ITU, 412 p.

135

Religion of Yugra peoples]

Khanty-Mansiysk

О.Е. Пошехонова, В.Н. Адаев

Semenova V.I., 2001. Srednevekovye mogil'niki Iuganskogo Priob'ia [Medieval burial complexes of the

Yugan Trans-Ob area], Novosibirsk: Nauka, 269 p.

Stefanov V.I., 2002. Mokhovaia XLVI — pozdnesrednevekovyi mogil'nik Surgutskogo Priob'ia [Mokhovaia

XLVI — a late medieval burial complex of the Surgut Trans-Ob area]. KhMAO v zerkale proshlogo, 1, Tomsk;

: ITU, pp. 164–210.

Terekhova L.M., Karacharov K.G., 1994. Rannee i razvitoe srednevekov'e. Sredneobskaia nizmennost'

[Early and High Middle Ages. The Middle Ob' lowland]. Ocherki kul'turogeneza narodov Zapadnoi Sibiri, vol. 2: Mir

real'nyi i potustoronnii, Tomsk: ITU, pp. 284–288.

Tuchkova N.A., Glushkov S.V., Kosheleva E.Iu. at al., 2013. Sel'kupy: Ocherki traditsionnoi kul'tury i sel'kup-

skogo iazyka [Selkups: Essays on traditional culture and Selkup language], Tomsk: ITU, 318 p.

Shatilov M.B., 2000. Vakhovskie ostiaki: Еtnograficheskie ocherki [Vakh Khanty: Еthnographic essays],

Tyumen: Izd-vo Iu. Mandriki. 288 p.