•  

ПРИНИМАЮЩИЙ АЛТАЙСКИЙ СОЦИУМ И ДЕПОРТИРОВАННЫЕ АРМЯНЕ В КОНТЕКСТЕ ПЕРМАНЕНТНЫХ РЕПРЕССИЙ И ДЕПОРТАЦИЙ 1930–1940-х гг.: ОБРАЗЫ И КУЛЬТУРНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2017. No 2 (37)

Т.К. Щеглова

Алтайский государственный педагогический университет ул. Молодежная, 55, Барнаул, 656031, РФ E-mail: tk_altai@mail.ru

ПРИНИМАЮЩИЙ АЛТАЙСКИЙ СОЦИУМ И ДЕПОРТИРОВАННЫЕ АРМЯНЕ В КОНТЕКСТЕ ПЕРМАНЕНТНЫХ РЕПРЕССИЙ
И ДЕПОРТАЦИЙ 1930–1940-х гг.:
ОБРАЗЫ И КУЛЬТУРНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

Целью статьи является изучение на примере армянской депортации 1949 г. влияний этнических депортаций на сельское население Алтайского края с использованием устной истории как метода и источника этнографических исследований. Утверждается, что изучение народов и культур в контек- сте глобальных исторических процессов XX–XXI столетий требует новых подходов. Одним из спосо- бов изучения их антропологического содержания являются технологии устной истории по работе с исторической памятью. Основными источниками статьи являются материалы полевых исследований на территории Алтая. В центре изучения находится принимающее, преимущественное русское, насе- ление в контексте перманентных этнических депортаций 1940-х гг. Отмечается, что за короткое время население алтайской деревни стало полиэтничным, что было связано с расселением депорти- рованных народов семьями и малыми группами по всей территории региона. Это привело к совмест- ному проживанию и преодолению трудностей военных лет с опорой на культуру жизнеобеспечения. В статье сравнивается восприятие местными жителями этнических мигрантов разных волн (немцев, армян, молдован, поляков и др.), анализируются сформировавшиеся образы и межэтнические взаимо- отношения. Выявляется стремление депортантов к консолидации с освоением окраин поселений и сохранением песенных, танцевальных, праздничных традиций. Делается вывод о влиянии депортан- тов на принимающий социум, описываются изменения, происходящие в культурно-бытовой и произ- водственной сфере алтайской деревни. Отмечено, что культурный обмен в трудных условиях жизне- деятельности произошел в первую очередь в материальной сфере и был связан с такими базовыми компонентами культуры жизнеобеспечения, как жилище и пища. В результате этнокультурные навы- ки этнических депортантов способствовали становлению межэтнического согласия.

Исторические события XX в. обусловили активное взаимодействие народов на всей терри- тории России. Для Алтайского края одним из таких событий были этнические ссылки и депорта- ции 1930–1940-х гг. Они привели к увеличению населения края за счет этнических ссыльных с 15 тыс. чел. в 1939 г. до 138,5 тыс. чел. в 1953 г. [Аблажей, 2011a, с. 48]. Только с 11 по 30 сентября 1941 г. на его территорию прибыло на 14 станций 34 эшелона с депортированными немцами в количестве 80 454 чел., которые были расселены по 47 районам. Общая численность депортиро- ванных в регион немцев составила от 100 303 [Ремпель, 1996, c. 74] до 115 000 чел. [Сыщенко, 2007, с. 6]. В 1943–1944 гг. на Алтае расселили 20 858 калмыков (из 91 919 чел.). В составе прину- дительных выселений как «потенциальные пособники фашизма» на Алтае оказались поволжские и ростовские немцы, крымские татары, чеченцы, калмыки и ингуши, карачаевцы; как «представители» государств, воевавших против СССР,— этнические болгары, венгры, румыны, финны и др.

Дисперсное расселение депортантов привело к тому, что за предельно короткий промежу- ток времени территория Алтая стала районом этнически пестрого заселения. Об этом свиде- тельствуют материалы устной истории: «Да, много было. Че тут только не было!? Тут полно было всяких наций. И калмыки, и немцы. Всякие нации были. А потом все по своим местам уе- хали, когда освободили их» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Кузовлева О.Е., 1919 г.р.]. Респонден- ты пытаются вспомнить всех, кого подселяли в село: «Здесь были и немцы. И до сих пор они есть. Прям уж и в нашей родне немцы появились. И татары, и вот даже кореец есть, и украинцы. Да кого только не было!? Ведь вот в сталинские времена... Чеченцы, они тоже выселялись здесь. Чечены, армяне, калмыки...» [Там же, Епихин И.П., 1927 г.р.].

Локализация проблемы депортаций и репрессий показала усложнение этнического, кон- фессионального, этнокультурного и социального (лишенцы, враги народа и т.д.) состава сель- ских сообществ [Щеглова, 2015, с. 46–50]. Но история насильственных переселений рассматри- вается изолированно от проблем их воздействия на принимающий социум. Исследования со- средоточены на вопросах условий доставки депортированных в места ссылки, попрания граж- данских и политических прав [Бугай, 1996; Бруль, 1999; Полян, 2001].

Изменения в обществе алтайской деревни, ставшей местом встречи разных культур, мало подвергались научному анализу. Не рассматривались вопросы включения этнических мигран- тов в жизнь деревенского социума, еще меньше — восприятие и поведение принимающего об- щества. Назрела необходимость исследовать адаптацию и тех, и других в период массовых этнических репрессий, этнокультурное взаимодействие и взаимовлияние.

Целью данного исследования являются этнокультурные аспекты депортации армян 1949 г. в сравнении с предыдущими волнами этнических депортаций и социокультурные изменения в алтайском, преимущественно русском старожильческом, обществе. Армянская депортация не может рассматриваться изолированно. К ее моменту был накоплен значительный опыт межэт- нического взаимодействия. Восприятие депортантов в образе врагов под влиянием агрессивной государственной политики в начале войны осталось в прошлом. Кроме того, послевоенные ре- прессии охватили не только другие народы, которые были на оккупированной территории, но и русских, прошедших военный плен или оккупацию. Этот фактор менял отношение к депортаци- ям. Положительную роль в отношении к армянам сыграли и непонятные для сельского населе- ния Алтая аргументы их депортации — дашнаки, партийно-идеологическая борьба. Они не вхо- дили в группу значимых для сельского населения. Респонденты быстро находят объяснение причин появления на Алтае в начале войны немцев и совершенно теряются в объяснении де- портации армян. «Ведь эти армяне, они не все занимались при оккупации. Ну всех их, подозри- тельных, выслали сюда. Они здесь лет пять-шесть пожили... Да, в нашем отделении семей, на- верное, десять было армян, и только двое умерли своей смертью. А эти все уехали домой, все живы и здоровы» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Епихин И.П., 1927 г.р.].

Для анализа этнокультурных аспектов недостает источников о жизни депортированных в сельском русском сообществе, об их отношениях друг к другу. С такими проблемами часто сталкиваются исследователи и в отечественной, и зарубежной практике. Источниковый голод испытывается особенно по тем темам, которые в тоталитарных государствах находились в зоне умолчания. С целью его ликвидации родилась «устная история» в странах послевоенной За- падной Европы, получив название «истории снизу», в отличие от «истории сверху» [Щеглова, 2014, с. 212–220]. Если в США устная история рождалась как отрасль архивного дела (элитар- ное направление), то в Западной Европе она изначально стала развиваться в русле послево- енных социальных движений для введения в историческое повествование «немотствующих» участников драматических событий XX столетия. Лидерами демократического направления устной истории стали исследователи Великобритании (интерес к «лондонской бедноте», коло- ниальная этнография и др.). Они сформировали принципы введения в историю этнических, со- циальных групп, локальных сообществ с позиции их культурного содержания.

В последнее время появились отечественные работы по использованию методов и источ- ников устной истории в этнографических исследованиях. Исследователи стали чаще обра- щаться к индивидуальной и коллективной исторической памяти прямых очевидцев и участников событий XX столетия, вводятся понятия «нарративы», «эгоистория» и т.д. Об этом говорит и интерес к одноименной секции на конгрессах антропологов и этнографов России с 2001 г. [V конгресс..., 2003; ..., 2015]. Одной из главных обсуждаемых на ней проблем являются состояние и развитие традиционных культур и этнические процессы в контексте исторических событий XX в.

В данной публикации используется архив Центра устной истории и этнографии АлтГПУ. Одним из его проектов является программа «Депортации народов и репрессии на Алтае» [Щег- лова, Демин, 1992, с. 119–120]. Устный архив формировался в историко-этнографических экс- педициях с 1991 г. Он содержит материалы интервью по устной истории и этнографии народов Алтайского края более 600 сел.

Использование устной истории для изучения этнокультурных аспектов депортаций диктует- ся тем, что депортации 1940-х гг. стали частью жизни сибирского сельского общества. В отли- чие от репрессий 1930-х гг. с их закрытой системой лагерей, депортантов расселяли в среде местного населения. Сформировавшаяся память об этих событиях хранится не только депор- тантами, в большинстве своем покинувшими Алтай, но дающими интервью и пишущими воспо- минания, но и алтайским населением — участниками совместного проживания. В отличие от депортантов, это «немотствующее» сельское население в силу разных причин не оставляет свои воспоминания о том, как это было. Между тем депортации смоделировали взаимодейст- вие народов в границах одного социума. Эти факторы создали благоприятную среду для изуче- ния этничности, идентичности, характера этнических процессов через изучение исторической памяти, образы и представления, межкультурный обмен.

Корпус документированных интервью устного архива АлтГПУ по этой проблеме содержит оценки двух групп — этнических депортантов, размещавшихся на Алтае, и жителей алтайской деревни, принимавших депортантов. Их отличает восприятие происходившего в ракурсе «свои» — «чужие», диалог при антитезе «мы» и «они». В этом отношении благодаря глубокому личному контексту устная история является альтернативой официальной истории. И эта другая, неофициальная история через призму семейной истории и жизненного опыта показывает, на- сколько сложно, а порой и драматично складывались отношения местных и пришлых, какую они прошли эволюцию и какие факторы влияли на них. Это демонстрирует разный опыт межэтни- ческого диалога с армянами и немцами.

Депортация немцев проходила в контексте политики противопоставления народов, форми- рования образа врага и сложных эмоциональных чувств со стороны несправедливо обвиненных депортантов, с одной стороны, и раненных войной и похоронками местных жителей — с другой. Респонденты из депортированных немцев так оценивали это: «Они плохо относились к нам, они кричали: “Вы гитлеровцы”, “Вы тоже из немцев”. Старые люди говорили, что есть немцы в России, которые выросли здесь. Они не знали, что мы выросли в России» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Функлер А.А, 1916 г.р.]; местные старожилы считали: «Отношение местного населения к немцам недоверчивое, порой и ненависть» [Там же, Дробышев Я.В.,1922 г.р.].

Но к середине войны межэтническое напряжение и согласие уравновесились, а формиро- вание этнических стереотипов и мифологем у сельского населения Алтая перешло из области идеологизированного и политизированного агитпропа в область культурно-бытовых представ- лений [Щеглова, 2012]. Определенную роль в эволюции отношений депортированных немцев и русских старожилов сыграло сочувствие к положению выдворенных в короткий промежуток времени немцев. Старожилы говорили: «Мужиков забрали [в трудармию], а жен с ребятишками сюда... Матери пришли нагишом, разутые, раздетые с кучами детей» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Емельянова Н.Ф., 1927 г.р., Золотухина П.Д., 1919 г.р.]. Позже на первое место в отношениях вышел совместный труд, который перемолол все отрицательные чувства. Как говорили мест- ные респонденты, «в войну к нам приезжали литовцы, немцы, поляки. Работали хорошо. Осо- бенно немцы. Работали свинарками, скотниками» [Там же, Ануфриев И.С., 1923 г.р.]. Закрепил- ся перелом в отношениях между «непрошенными гостями» и «вынужденными хозяевами» со- вместной повседневной борьбой с голодом и холодом на бытовом уровне. В ходе межличност- ного взаимодействия сельский локус обогащался новыми культурно-бытовыми преимущества- ми [Щеглова, 2015, c. 46–50]. Старожилы оценивали так: «Они работящие люди. Немцы научи- ли сщикатурить [русская старожильческая культура не знала штукатурки]» [Там же, Привало- ва А.И., 1913 г.р.]. В условиях ухудшения жилищного обустройства русское население, в том числе под влиянием депортантов, повсеместно переходило на подручные строительные мате- риалы (глина, солома, камыш, чаща) с традицией штукатурить («мазать») стены снаружи и из- нутри. С этого времени штукатурка распространилась и на старожильческие срубные дома [Щеглова, 2016b].

Что касается армян, то их депортация в 1949 г. проходила «по типу тех, что были осуществлены в годы войны» [Аблажей, 2011b, с. 116], но в иной атмосфере. В принимающем алтай- ском социуме уже не было того отторжения и настороженности, какие присутствовали при раз- мещении в 1941 г. депортированных немцев. Прибывшие в соответствии с постановлением Со- вета министров No 2214–356 сс в 1949 г. на Алтай 16 тыс. армян были рассредоточены по 37 районам края группами от 500 до 1300 чел., т.е. небольшими группами внутри принимающего социума. Широкий охват сельских районов способствовал массовым этнокультурным контак- там и сохранению исторической памяти о депортированных армянах.

Одновременно с армянами (постановление Совета министров СССР от 6 апреля 1949 г. No 1290-467 сс) в крае расселялся молдавский спецконтингент. Полевые исследования показы- вают: вопреки утверждению исследователей, что «спецпереселенцы из Молдавии практически не вселялись в районы расселения армян» [Аблажей, 2011b, с. 120], в устных свидетельствах встречаются воспоминания об армянах и молдаванах в одном селе. Лидерами по приему армян были западная переселенческая полиэтническая зона: Славгородский район — 1479 чел. (321 семья) и соседний Бурлинский район — 1313 чел. (30 семей), а также юго-западный пере- селенческий Угловский район — 1325 чел. (302 семьи). В статье рассматриваются межэтниче- ские контакты при размещении армян в восточных районах Алтая с преобладанием старожиль- ческого русского населения. Лидером в этих районах являлось Причумышье — зона массовых лесозаготовок: Сорокинский район — 1470 армян, 305 семей; Залесовский — 493, 145. Бийское Приобье было районом развитого сельского хозяйства: Бийский и Зональный районы — 490 чел., 125 семей. Жители этих территорий хорошо помнят о ссыльных армянах. Их память об армянах отличается от памяти самих армян.

В устной истории депортации армян акцентируется, что виновными власть сделала семью («от мало до велика»). Действительно, «юридическое новаторство» советской власти состояло во внедрении принципа семейственности в репрессивную политику, от раскулачивания до де- портаций. Поэтому для депортированных народов, в том числе армян, на первый план выходи- ли проблемы выживания семьи и унижения, которым пришлось подвергнуться. Они рассказы- вают о депортации как об обособленном историческом событии. Рассказчики же из числа мест- ных жителей вплетают историю депортированных армян в повседневную жизнь послевоенной алтайской деревни, акцентируя внимание на культурно-бытовых отличиях. Для них история де- портаций является частью жизни села, и они обращают внимание на то новое, что появлялось в их селе с депортированными. Такая особенность отражает законы развития памяти, ее изби- рательность в соответствии с внутренними ощущениями человека. Ощущения депортирован- ных и местных не совпадали. Для депортированных переселение — это травма, обусловленная сменой привычной социокультурной среды и определенного уклада жизни. Вынужденная смена среды обитания влекла за собой и значительные изменения в мироощущении, традиционных формах поведения и общения, способствовала существенным структурным трансформациям в сознании. Для местных характерна более бытовая оценка.

Материалы интервью о «переселенцах с Кавказа» показывают, что отношения между мест- ными и пришлыми определялись межличностными контактами в трудовой и бытовой сферах. Они способствовали и единению, и разобщению. Определенное значение в формировании эт- нокультурного образа поселенцев имели особенности обустройства спецпереселенцев и их включение в деревенскую трудовую повседневную жизнь. По ходу совместного проживания характер взаимоотношений менялся, отражая эволюцию настроений и социального поведения. Факторами сплочения этнически разнородной, политически дифференцированной человече- ской массы алтайской деревни являлись такие универсальные ценности, как трудолюбие, доб- росовестность, отношение к труду. В интервью об армянах маркируются такие объединяющие социокультурные предпочтения, как «работящие», «работали хорошо», «плохого никому, ниче- го не делали», «честные, добросовестные». Значительным преимуществом вынужденных ми- грантов в алтайской деревне являлось образование, в том числе профессиональное. В аграр- ном крае существовала огромная потребность в специалистах и образованных людях. Именно поэтому процедура постановки армян на учет в районных и поселковых спецкомендатурах пре- дусматривала выявление не только национального или половозрастного состава, но и «спе- циалистов» для последующего использования их в народном хозяйстве [Аблажей, 2011a, с. 50]. С этой целью комиссия под руководством начальника Алтайского УМВД Федорова и отдел спецпоселений УМВД края при решении вопросов размещения армян привлекали сотрудников здравотдела и крайпотребсоюза [Аблажей, 2011b, с. 120].

При размещении армян в Бийской зоне главным аргументом стало выращивание сахарной свеклы. Еще в 1930-е гг. в СССР была поставлена задача обеспечить население страны саха- ром собственного производства. Алтай вошел в группу регионов с благоприятными для свекло- водства условиями. Перед войной для становления свекловодства были свезены со всей Си- бири спецпоселенцы и раскулаченные из регионов свекловичного и сахарного производства,преимущественно с Левобережной Украины и из Новороссии. Они были расселены в создаваемых новых населенных пунктах Бийской зоны. В них в 1949 г. подселили и армян (Восход, Лу- говское, Урожайный, Первомайский и др.) для обслуживания посадок свеклы, которую постав- ляли на два ближайших завода по производству сахара в Быстром Истоке и Бийске.

Первоначально на Алтае армяне оказались задействованы преимущественно в аграрном производстве, где катастрофически не хватало мужской рабочей силы. Н.П. Гурова (п. Восход) вспоминает, что с ними на полях «армяне работали» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Гурова Н.П., 1931 г.р.]. Армяне достаточно легко вливались в трудовые коллективы. Однако со временем, оценив традиционные строительные традиции армян, их стали использовать в строительстве производственных и жилых объектов. В массовой исторической памяти населения Алтая армя- не остались прежде всего как хорошие строители.

Межэтническому сближению способствовало приселение армянских спецпереселенцев к русским. Официально обеспечение жильем и трудоустройство переселенцев определялось политикой местных властей. Рекомендовалось селить в здания учреждений, в пустые дома. Но на практике первоначально преобладали подселения. М.Д. Кожемякина рассказывала: «вместе жили. Армяне на квартирах у русских» [Там же, М.Д. Кожемякина, 1932 г.р.]. По свидетельствам информаторов из местных жителей, желания хозяев при подселении не спрашивали: «Я домой прихожу, а у нас семеро ребятишек, да их двое. У нас жили на квартире года два. Они в одной комнате, мы в другой. Их привезли, и все! Нас и дома никого не было. Сгрузили и сказали, пусть они здесь живут» [Там же, Новоскольцев И.Г., 1925 г.р.]. В послевоенное время это способство- вало сближению русских с армянами (в отличие от депортаций начала 40-х гг., когда вселение немцев в крестьянские дома воспринималось по-разному [Щеглова, 2012, с. 155–159]). Так же как и смешанное с местными размещение депортированных в бараках, с которых начинала формироваться поселенческая инфраструктура новых советских поселков. В п. Восход Зональ- ного района бараки находились в центре села. А.И. Горбатова рассказывала, что «там, где кон- тора, барак был, где немцы жили, армяне,— длинный, сделанный» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Горбатова А.М., 1930 г.р.].

Со временем депортанты стали строиться на окраинах поселений, формируя в русских се- лах этнические края. В устных свидетельствах повсеместно подчеркивается, что землянки, са- манки, бараки депортированных находились за определенной чертой оседлости русских старо- жилов. С одной стороны, это было объективно, поскольку строились на свободном месте, с дру- гой — в этом проявлялась определенная тяга к консолидации в иноэтнической среде. Так, в Урожайном «армяне жили на той стороне лога. Пруд, по той стороне жили все. Армяне жили. Молдаване отдельно жили. Русские тоже жили. Вместе же не будем жить с ними. Каждая семья к своей кучке. Скажем, армяне там. Там, молдаване. Тама калмыки строились себе» [Там же, Кожемякин В.Г., 1931 г.р.; Чепурных Т.А., 1926 г.р.]. Закреплению консолидации в период рас- селения, как между поселениями, так и внутри сел, способствовала и устойчивость националь- ной бытовой и праздничной культуры. Об этом хорошо помнят старожилы: «армяне свои круга танцевали, молдаване свои, а калмыки ходили по защитке».

Самым распространенным способом сооружения жилья в то время, по рассказам очевид- цев, стали землянки из дерна с углублением в землю, затем саманные, литые и каркасные до- ма с использованием соломы и глины. Армяне на Алтае, благодаря этническим традициям гли- нобитного строительства, массово приступили к возведению саманных домов. Т.А. Чепурных рассказывала об армянах: «их почему-то на ту сторону вывезли, они там строились. Они дела- ли дома сами: ямы выкапывали: туда солому, глину топтали. Саманные дома» [Там же, Чепур- ных Т.А., 1926 г.р.]. М.Д. Кожемякин так и говорит: «Армяне это выдумали, такое строительство (саманное). Саман делали из соломы и глины. С обоих сторон обмажут, выбелят» [Там же, Ко- жемякин В.Г., 1931 г.р.]. Важным фактором консолидации принимающего алтайского социума и депортированных армян стал обмен трудовым опытом обустройства жилой среды.

Материалы интервью показывают, что в повседневных и бытовых взаимоотношениях мест- ных и ссыльных этнокультурный фактор имел большое значение. И те, и другие респонденты отмечают сходство и различия, непривлекательные и положительные черты в поведении и бы- товой культуре. В выстраивании отношений и этноконсолидации высланных и местных важны были знание русского языка и близость хозяйственно-культурных традиций. Язык явился и адаптационным фактором. Младшее и среднее поколения довольно быстро переходили на об- щение на русском языке, для старшего поколения это оказалось невозможным. В таком случае национальный язык, как и некоторые другие этнические константы, становились этнодиффе- ренцирующим фактором. Незнание и непонимание поведения, семейных и бытовых традиций выступали непреодолимой преградой, способствовали формированию негативного образа или приводили к формированию искаженных стереотипов.

Так, представление о сравнительном достатке депортированных армян основывалось на незнании их традиций обустройства жилища. Например, информаторы Зонального района счи- тали армян богатыми по сравнению с местными крестьянами, потому что они привезли с собой ковры и использовали их в жилищном обустройстве. В алтайской деревне ковры, незнакомые старожильческой крестьянской культуре, являлись роскошью, признаком материального дос- татка колхозного крестьянства в советское время. Согласно же национальной армянской тра- диции ковер — неотъемлемая часть жилищной культуры, символ, свидетельствующий о благо- получии семьи. П.Н. Гурова рассуждала так: «Бедно немцы приехали — вот как мы тут были, так вот они в таком виде, никакого богатства. А вот у армян были ковры» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Гурова Н.П., 1931 г.р.].

В этом проявилась и разница в условиях ссылки. В отличие от немцев, армянам давалось время на то, чтобы собраться, устанавливалась более высокая норма вывозимых вещей. Поэто- му армяне, так же как, например, латыши и поляки, имели возможность вывозить этнически ок- рашенные вещи, тем самым маркируя свои этнокультурные отличия. Это, с одной стороны, спо- собствовало сохранности исторической памяти о них, с другой — формировало полосу отчужде- ния, например с поляками в Чарышском районе. Как говорят информанты, «ну о поляках вообще особый разговор. Они были либо музыкантами, либо просто все такие музыкальные. У них в клу- бе оркестр был — скрипка и мандолина. Они держались обособленно. Женщины такие нарядные, красивые, ухоженные, мужчины очень чисто одевались, у них эти тройки были. С собой привезли все. Они держались особняком. Тут ни с кем не знакомились» [Там же, Хроменко Н.В., 1947 г.р.].

В целом акцентуация устной истории на процессах, происходящих в алтайской деревне, изменяет представления о значении депортации в развитии сибирских территорий. Исследова- ние депортаций с позиции принимающей стороны позволяет говорить о положительных по- следствиях для крестьянского общества в повседневном обустройстве и бытовой культуре. В определенной степени это было связано не только с этнокультурными различиями, но и с иным уровнем материально-технического развития регионов выселения. Респондентами из прини- мающего социума эти преимущества воспринимались так: «культурнее нас были, что ли». На самом деле слово «культурнее» относилось в том числе к достижениям цивилизации. Одна из депортированных немок описывала разницу между алтайской деревней и своей: «Там [в По- волжье] было большое село, электричество было, люди там лучше жили, чем здесь, в Сибири. Мама стряпала хлеб для колхоза, а отец работал бригадиром на животноводстве. Приехали. Нас расселили по семьям, там темнота была. У нас-то уже электричество было. У них “коптю- шечки” были. Мама сидит, плачет, бабушка плачет, нас стали угощать капустой, картошкой в мундире. У них мы жили лет пять» [Алтайская деревня..., 2012, с. 147–148]. Алтайские респон- денты тоже говорят о разных возможностях: «Мы часто сидели вечерами, учили уроки у печи. Разжигали лучины и с таким огоньком готовились к урокам. Эрик [немец] это увидел и стал при- ходить к нам с керосиновой лампой» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, с. 69].

Но, в отличие от достижений цивилизации, иноэтнические традиции, особенно связанные с культурой жизнеобеспечения, быстрее проникали в бытовую культуру русских старожилов. Так, с немцами местные связывают традиции коптить и солить сало, распространение восьмигран- ных маслобоек, использование сепараторов, традиции штукатурить стены [Щеглова, 2016, с. 308–312], а с армянами — саманное и глинобитное строительство, нетрадиционное для рус- ских старожилов, а также распространение в бытовой культуре ковров.

Отмена режима ссылки в 1955–1956 гг. привела к массовому выезду армян на родину. По переписи 1959 г., на Алтае осталось всего 1,6 тыс. армян [Аблажей, 2011a, с. 53]. У местных респондентов отъезд этнических депортантов не вызвал вопросов. Они констатируют, связывая события с Хрущевым: «делал как свободу, вроде всем, своей властью, что все должны на своих местах быть, где они жили. Литовцы, поляки, тех как... [реабилитировали], все отсюда уехали. Все были, и евреи были. Калмык — это Сталин, ну репрессировали их. Там, эти, кто они? Мол- даване. А потом им разрешили выйти на свободу. Когда им разрешили уехать, и все они на свое поселение уехали. Он как сказал: допустим, ты — армян должен свое государство иметь. Они обратно ушли» [Архив ЦУИиЭ ЛИК АлтГПУ, Макрушин М.В., 1930 г.р.].

Таким образом, в ходе повседневного и трудового взаимодействия прибывших спецпере- селенцев и принимающего социума происходил обмен культурными навыками. Однако этот культурный взаимообмен в алтайской деревне еще остается без внимания исследователей. Рассмотрение этих аспектов депортаций возможно только с опорой на историческую память, которая высвечивает особенности развития локальных сообществ под влиянием «культурных новаций» депортантов. В большей степени оказались востребованы те элементы традицион- ных этнических культур, которые помогали пережить ухудшение условий жизнедеятельности сельской семьи в 1930–1950-е г., вызванное репрессиями, раскрестьяниванием, ликвидацией семейного хозяйства, войной. Среди них опыт строительства жилища из подручных средств взамен традиционного срубного строительства. Новации появились в системе питания, одежде, средствах внутреннего обустройства жилища, освещении, отоплении жилища и т.д. В отличие от них элементы духовной культуры были замечены, но не востребованы русскими старожила- ми. На совместных вечерах продолжали танцевать «каждый своими кругами». Однако дополне- ние досуга народными традициями песнопения, танцев, игр стало своеобразной формой адап- тации к межэтническому разлому травмированных репрессиями и войной локальных социумов.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Источники

Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ. Немецкий национальный район, с. Полевое. Функ- лер А.А., 1916 г.р.

Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 1993. Смоленский район, с. Линево. Дробышев Я.В., 1922 г.р.

Точильное. Привало-

ва А.И., 1913 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2002. Зональный район, п. Урожайный. Кожемякин В.Г.,

1931 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2002. Зональный район, п. Урожайный. Кожемяки-

на М.Д., 1932 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2002. Зональный район, п. Урожайный. Чепурных Т.А.,

1926 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2002. Зональный район, п. Восход. Гурова Н.П.,

1931 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2002. Зональный район, п. Восход. Горбатова А.М.,

1930 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2002. Зональный район, с. Соколово. Макрушин М.В.,

1930 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2003. Бийский район, c. Первомайское. Епихин И.П.,

1927 г. р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2003. Бийский район, с. Малоенисейское. Кузовле-

ва О.Е., 1919 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2003. Бийский район, с. Новиково. Емельянова Н.Ф.,

1927 г.р.; Золотухина П.Д., 1919 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2003. Бийский район, с. Сростки. Новоскольцев И.Г.,

1925 г.р.
Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 2004. Чарышский район, с. Красный Партизан. Хро-

менко Н.В., 1947 г.р.

V с.

VIII Конгресс этнографов и антропологов России. Оренбург, 1–5 июля 2009 г.: Тез. докл. Оренбург, 2009. 600 с.

XI Конгресс антропологов и этнологов России. Екатеринбург, 2–5 июля 2015 г.: Сб. материалов. М.: ИЭА РАН; Екатеринбург: ИИА УрО РАН, 2015. 504 с.

Аблажей Н.Н. Депортация армян в Алтайский край в 1949 г. // Гуманитарные науки в Сибири. 2011a. No 1. С. 47–53.

Аблажей Н.Н. Репатриация и депортация армян во второй половине 1940-х годов // Вестник НГУ. Сер. История, филология. 2011b. Т. 10. Вып. 1. С. 116–121.

143

Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 1993. Смоленский район, с. Верх-Обское. Ануфри-

ев И.С., 1923 г.р.

Архив ЦУиЭ ЛИК АлтГПУ. Ф. 1. Материалы ИЭЭ 1993. Смоленский район, с.

Литература

конгресс этнографов и антропологов России. Омск. 9–12

июня 2003

г.: Тез. докл. М.,

2003. 380

Сыщенко А.Г. Немцы в Сибири: По документам НКВД, МГБ, МВД СССР 1943–1956 гг. Барнаул: Ал-

тайский дом печати, 2007. 623 с.

Томск, 1992. С. 119–120.

Т.К. Щеглова

Алтайская деревня в рассказах ее жителей / Под науч. ред. Т.К. Щегловой, Л.М. Дмитриевой. Барна- ул: Алтайский дом печати, 2012. 447 с.

Бруль В. Депортированные народы в Сибири (1935–1965 гг.): Сравнительный анализ // Наказанный народ: Репрессии против российских немцев. М.: Звенья, 1999. С. 95–117.

Бугай Н.Ф. Депортация народов в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1996.

Полян П.М. Не по своей воле...: История и география принудительных миграций в СССР. М.: ОГИ- Мемориал, 2001. 328 с

Ремпель П.Б. Депортация немцев из Европейской части СССР и трудармия по «совершенно секрет- ным» документам НКВД СССР 1941–1944 гг. // Российские немцы: Проблемы истории, языка и современ- ного положения. М., 1996. С. 69–97.

Щеглова Т.К. «Свой» и «чужой»: Взаимоотношения местного населения и российских немцев на Ал- тае в контексте государственной политики формирования и использования образа врага в период депор- таций // Российские немцы. От истоков к современности: Материалы Междунар. науч.-практ. конф., по- священной 250-летию Манифеста рос. императрицы Екатерины II и начала массового переселения нем- цев в Россию, 75-летию Алт. края, 70-летию со времени мобилизации советских немцев в трудармию. Барнаул, 10–11 нояб. 2012 г. Барнаул: Алтайский краевой российско-немецкий дом, 2012. С. 155–165.

Щеглова Т.К. Становление устной истории за рубежом: К вопросу о новых возможностях региональ- ных исследований, локальной истории и краеведческой работы // Краеведческие чтения, посвященные 80-летию С.Е. Черных: Материалы междунар. науч.-практ. конф. Усть-Каменогорск: ВКПК Арго, 2014. С. 212–220.

Щеглова Т.К. Этнография русского крестьянства юга Западной Сибири в XX столетии: Культура жиз- необеспечения в годы Великой Отечественной войны: Научные и методические материалы. Барнаул: Аз- бука, 2015. 132 с.

Щеглова Т.К. Краеведение, музееведение и устная история — источники, методы и формы взаимодейст- вия в отечественной практике в контексте государственной политики в XX — начале XXI века // Культура и взаимодействие народов в музейных, научных и образовательных процессах — важнейшие факторы стабиль- ного развития России. Омск: Наука, 2016a. С. 308–312.

Щеглова Т.К. Традиции и новации в обустройстве жилой среды русского населения юга Западной Си- бири в контексте исторического развития (1860–1980-е гг.) // Традиционная культура. 2016b. No 1. С. 164–174. Щеглова Т.К., Демин М.А. Депортации народов и репрессии на Алтае // Западная Сибирь: Проблемы региональной культурологии: Тез. докл. рабочего совещ. по межвуз. регион. науч.-практ. программе.

T.K. Shcheglova

Altai State Pedagogical University Molodezhnaya st., 55, Barnaul, 656031, Russian Federation E-mail: tk_altai@mail.ru

HOST ALTAI SOCIETY AND DEPORTED ARMENIANS IN THE CONTEXT OF PERMANENT REPRESSIONS AND DEPORTATIONS IN THE 1930–1940s:

IMAGES AND CULTURAL INTERACTION

The aim of the article is to study the influence of ethnical deportations on the rural population of Altai Krai by using oral history as a method and source of ethnographic research on the example of the 1949 Armenian depor- tation campaign. It is asserted that the study of nations and cultures in the context of global historical processes of the XX–XXI centuries requires new approaches. The techniques of oral history which deal with historical memory are one of the ways of studying anthropological contents of historical processes. The main sources of the article are the materials of field research on the territory of Altai Krai. The research focuses on host, mainly Russian population in the context of permanent ethnical deportations of the 1940s. It is mentioned that the population of the Altai countryside became multiethnic in quite a short period of time which was related to resettlement of fami- lies and small groups of deported nations all over the territory of the region. It led to cooperative living and com- mon experience in overcoming war period difficulties, basing on life support culture. The article compares atti- tudes of local population towards different waves of ethnical migrants (Germans, Armenians, Moldavians, Polish and the others), it analyses the images formed and interethnic interaction. The article identifies commitment of the deported population to consolidation with reclamation of the outskirts of the settlements and preservation of song, dance and holiday traditions. A conclusion is made about the influence of the deported population on the host society, the changes which took place in cultural, social and manufacturing spheres of the Altai countryside are described. It is pointed out that cultural exchange in difficult living conditions firstly took place in the material

144

Принимающий алтайский социум и депортированные армяне...

sphere and was connected with such basic components of life support culture as dwelling and food. As a result, ethnocultural skills of the deported population encouraged interethnic consent.

Key words: Oral history, Altai, deported nations, Russian rural population, interethnic interaction, ethnocultural influence.

DOI: 10.20874/2071-0437-2017-37-2-137-145

REFERENCES

Ablazhei N.N., 2011. Deportatsiia armian v Altaiskii krai v 1949 g. [Deportation of Armenians to Altai Krai in 1949]. Gumanitarnye nauki v Sibiri, no. 1, pp. 47–53.

Ablazhei N.N., 2011. Repatriatsiia i deportatsiia armian vo vtoroi polovine 1940-kh godov [Repatriation and depor- tation of Armenians in the second half of the 1940s]. Vestnik NGU, Seriia Istoriia, filologiia, vol. 10, 1, pp. 116–121.

Brul' V., 1999. Deportirovannye narody v Sibiri (1935–1965 gg.): Sravnitel'nyi analiz. [Deported peoples in Siberia (1935–1965): A comparative analysis] Nakazannyi narod: Repressii protiv rossiiskikh nemtsev, Moscow: Zven'ia, pp. 95–117.

Bugai N.F., 1996. Deportatsiia narodov v Sovetskom Soiuze [Deportation of peoples in the Soviet Union], New Iork.

Polian P.M., 2001. «Ne po svoei vole...»: Istoriia i geografiia prinuditel'nykh migratsii v SSSR [«Against their will»: History and geography of forced migrations in the USSR], Moscow: OGI-Memorial, 328 p.

Rempel' P.B., 1996. Deportatsiia nemtsev iz Evropeiskoi chasti SSSR i trudarmiia po «sovershenno sekret- nym» dokumentam NKVD SSSR 1941–1944 gg. [Deportation of Germans from the European part of the USSR and the labor army basing on «top secret» documents of the NKVD of the USSR of 1941–1944]. Rossiiskie nem- tsy: Problemy istorii, iazyka i sovremennogo polozheniia, Moscow, pp. 69–97.

Shcheglova T.K., 2012. «Svoi» i «chuzhoi»: Vzaimootnosheniia mestnogo naseleniia i rossiiskikh nemtsev na Altae v kontekste gosudarstvennoi politiki formirovaniia i ispol'zovaniia obraza vraga v period deportatsii [«Friends» and «strangers»: Relationship between the local population and the Russian Germans in Altai region in the con- text of state policy of formation and use of the image of enemy during deportations]. Rossiiskie nemtsy: Ot istokov k sovremennosti: Materialy Mezhdunarodnoi nauchno-prakt. konf., posviashchennoi 250-letiiu Manifesta ros. im- peratritsy Ekateriny II i nachala massovogo pereseleniia nemtsev v Rossiiu, 75-letiiu Alt. kraia, 70-letiiu so vremeni mobilizatsii sovetskikh nemtsev v trudarmiiu, g. Barnaul, 10–11 noiabria 2012 g., Barnaul: Altaiskii kraevoi ros- siisko-nemetskii dom, pp. 155–165.

Shcheglova T.K., 2014. Stanovlenie ustnoi istorii za rubezhom: K voprosu o novykh vozmozhnostiakh regio- nal'nykh issledovanii, lokal'noi istorii i kraevedcheskoi raboty [Formation of Oral history abroad: Revisiting new possibili- ties of regional research and local history]. Kraevedcheskie chteniia, posviashchennye 80-letiiu S.E. Chernykh: Materi- aly mezhdunarodnoi nauchno-prakticheskoi konferentsii, Ust'-Kamenogorsk: VKPK Argo, pp. 212–220.

Shcheglova T.K., 2012, (ed.). Altaiskaia derevnia v rasskazakh ee zhitelei [Altai village in the stories of its in- habitants], Barnaul: Altaiskii Dom pechati, 447 p.

Shcheglova T.K., 2015. Etnografiia russkogo krest'ianstva iuga Zapadnoi Sibiri v XX stoletii: Kul'tura zhizneobespecheniia v gody Velikoi Otechestvennoi voiny: Nauchnye i metodicheskie materialy [Ethnography of the Russian peasantry in the South of Western Siberia in the XX century: Life support culture during the Great Patriotic War: Scientific and methodical materials], Barnaul: Azbuka, 132 p.

Shcheglova T.K., 2016. Kraevedenie, muzeevedenie i ustnaia istoriia — istochniki, metody i formy vzaimodei- stviia v otechestvennoi praktike v kontekste gosudarstvennoi politiki v XX — nachale XXI veka [Local history, muse- ology and oral history: sources, methods and forms of interaction in Russian practice in the context of the state policy in the XX — beginning of the XXI century]. Kul'tura i vzaimodeistvie narodov v muzeinykh, nauchnykh i obra- zovatel'nykh protsessakh — vazhneishie faktory stabil'nogo razvitiia Rossii, Omsk: Nauka, pp. 308–312.

Shcheglova T.K., 2016. Traditsii i novatsii v obustroistve zhiloi sredy russkogo naseleniia iuga Zapadnoi Si- biri v kontekste istoricheskogo razvitiia (1860–1980-egg.) [Traditions and innovations in arrangement of the living environment of the Russian population in the South of Western Siberia in the context of historical development (1860–1980s)]. Traditsionnaia kul'tura, no. 1, pp.164–174.

Shcheglova T.K., Demin M.A., 1992. Deportatsii narodov i repressii na Altae [Deportations of nations and re- pressions in Altai region]. Zapadnaia Sibir': Рroblemy regional'noi kul'turologii: Тezisy dokladov rabochego soveshchaniia po mezhvuzovskoi regional'noi nauchno-prakticheskoi programme, Tomsk, pp. 119–120.

Syshchenko A.G., 2007. Nemtsy v Sibiri: Рo dokumentam NKVD, MGB, MVD SSSR 1943–1956 gg. [Ger- mans in Siberia: Вasing on the 1943–1956 documents of the NKVD, the MGB, the Ministry of Interior of the USSR], Barnaul: Altaiskii Dom pechati, 623 p.

Tishkov V.A., 2009, (ed.). VIII Kongress etnografov i antropologov Rossii: Tezisy dokladov [Abstracts of the VIII Congress of ethnographers and anthropologists of Russia: Abstracts], Orenburg, 1–5 iiulia 2009 g., Orenburg: Izdatel'skii tsentr OGAU, 600 p.

Tishkov V.A., Golovnev A.V., 2015, (ed.). XI Kongress antropologov i etnologov Rossii: Sb. materialov [Ab- stracts of the XI Congress of ethnographers and anthropologists of Russia], Ekaterinburg, 2–5 iiulia 2015 g. Mos- cow: IEA RAN; Ekaterinburg: IIA UrO RAN, 504 p.